?

Log in

Вс, 15 янв, 2017, 14:55
Грамматика детства

Моя рецензия на книгу:

Дэниел Л. Эверетт. Не спи — кругом змеи! Быт и язык индейцев амазонских джунглей
М.: ЯСК, 2016



Задолго до выхода этой книги на русском языке я уже слышал об удивительном племени пираха, которые совершенно не знают мифов и сказок, не умеют считать даже до двух, спят урывками по пятнадцать минут, и при этом многими исследователями названы «счастливейшими в мире» (был даже снят документальный фильм «Грамматика счастья»). Эта загадка требовала разрешения, и я наконец нашел его в первоисточнике — живом повествовании о том, как молодой американский миссионер и лингвист отправился в глухие леса Амазонии переводить Библию и что из этого вышло. А вышла ни много ни мало сенсация века — обнаружение единственного на Земле языка, который опровергает универсальный принцип рекурсии Ноама Хомского и свидетельствует в пользу того, что языковые структуры не столько врождены нам, сколько культурно обусловленны.

Но прежде чем сделать такой вывод, Эверетту пришлось провести восемь полных лет с пираха, изучая их, заботясь о них и все больше в них влюбляясь. Автор предстает смелым и в какой-то степени даже безрассудным человеком: в возрасте двадцати шести лет он привез в опасные джунгли жену и троих маленьких детей, в первый же год чуть не потеряв их из-за малярии! Конечно, Эверетт уповал на свою веру в Господа, поэтому выдержал там, где спасовал бы обычный ученый (лингвисты уже приезжали к пираха, но каждый раз ненадолго), — тем удивительнее, что в конце концов он стал атеистом, причем в качестве причины прямо называет мировоззрение пираха! Да что же там такого, что меняет даже взрослого западного человека?

Эверетт открыл у пираха «принцип непосредственного восприятия»: индейцы доверяют только тому, чему были свидетелями, и «не рассказывают о том, чего не видели сами: о далеком прошлом, о далеком будущем, о выдуманных событиях». Поэтому у них нет мифов о творении мира (хотя есть вера в духов, которых они видят коллективно); они не заботятся о своем будущем, не делают запасов пищи и не боятся смерти; им совершенно не знаком художественный вымысел и у них нет никаких ритуалов, татуировок, «сказок на ночь» и прочих элементов духовной культуры. Из этого же принципа путем витиеватой дедукции Эверетт выводит и отсутствие у пираха числительных и счета, названий цветов (вместо «красный» у них «похожий на кровь»), обозначений «право» и «лево», той самой рекурсии (вложенных друг в друга предложений) и многого чего другого. Но что же тогда остается? Что так поразило автора?

Ничего удивительного, что Эверетт идеализирует пираха. С одной стороны, он отмечает их постоянный позитивный настрой, веселье, легкость в жизни и отношениях, миро- и дружелюбие, с другой, оправдывает некоторые на взгляд западного человека чудовищные поступки (убийство больного ребенка, равнодушие к мукам в конце концов умершей роженицы и т. п.) тем, что видит в пираха своего рода стихийных ницшеанцев, привыкших надеяться только на самих себя, не ждущих ничьей помощи и принимающих страдания и смерть как неизбежность любой судьбы. В результате Эверетт «договаривается» до того, что признает у индейцев «более развитую» культуру, которая не требует решения «беспокойных» вопросов о «Боге, вселенной и происхождении мира», а предлагает сиюминутное «наслаждение жизнью»! Простим автора, он слишком долго был вне социальных сетей.

Одной из множества особенностей пираха Эверетт отмечает их отношение к детям как к взрослым, без всяких скидок на возраст и развитие. В этом и содержится ключ к пираха: они сами как дети! Не в физическом, разумеется, смысле, но в культурном. Именно маленькие дети, подобно пираха, живут настоящим, не понимают специфичности художественного вымысла, испытывают трудности с такими абстракциями, как число и цвет, способны быть открытыми и непосредственными и одновременно очень жестокими, причем не осознавая свою жестокость как таковую. В лице пираха мы встречаемся с детством человечества, райским состоянием, которое, впрочем, едва ли сколько-нибудь было распространено. Ведь пираха не меняются, они тотально консервативны (Эверетт приводит много тому примеров), а если человечество когда-то целиком было таким, мы все еще сидели бы по пещерам.

Как же пираха стали такими? Автор лишь вскользь упоминает о культурном шоке от первой встречи с европейцами (в XVII веке), который, возможно, стал причиной их самозамыкания. Позволю себе развить эту тему. Науке известно немало случаев, когда изоляция сообществ приводила к определенной их деградации. Птицы, попадая на отдаленные острова, в условиях отсутствия наземных хищников теряют способность к полету. Азиатские мореплаватели каменного века, заселив Полинезию, «забыли» гончарное и ткацкое ремесла, лук и стрелы. Представляется, что в прошлом пираха были частью более обширного и развитого племени (на что косвенно указывает родство их языка с вымершим языком мура), но, пережив некое культурное потрясение (не обязательно встречу с европейцами — это могла быть истребительная междоусобная война), понесли большие человеческие потери, в первую очередь старшего поколения, которое всегда выступает хранителем мифов и преданий. Оставшиеся чудом уцелели в глухом уголке Амазонии, богатом дичью и рыбой, но упростились до сегодняшнего «детского» состояния. Можно сказать, что это была своего рода невротическая реакция вытеснения: забыть свою историю, забыть, кем мы были, чтобы не помнить ужасов прошлого. Вместе с племенем упростился и язык, поскольку ему более не нужно было обслуживать миф, ритуал и межплеменную коммуникацию. Таким образом, не «принцип непосредственного восприятия», а принцип экономии на самом деле лежит в основе уникальности пираха — вероятно, когда-то и с кем-то случались подобные ситуации, но выжить столь «упростившейся» народ может лишь в крайней изоляции и одновременно при изобилии природных ресурсов, а такие места на Земле, как понимаете, большая редкость.

Загадка пираха, несомненно, еще долго будет будоражить умы неравнодушных людей. Даже сама эта книга (в ее русском варианте) появилась благодаря таким: ее составители трудились, по их словам, «по минимальным ставкам оплаты, а то и вовсе бесплатно», тем не менее не только прекрасно перевели текст, но и снабдили его тремя статьями-послесловиями, в которых дают свою оценку удивительного феномена пираха. Что же касается оценки деятельности самого Эверетта, то она совершенно однозначна: это настоящий подвиг.

Вс, 15 янв, 2017 12:50 (UTC)
monlit

Спасибо за интересную рецензию. Так получилось, что я директор этого издательства и принимал участие в подготовке
этой книги. Если еще не публиковали рецензию, может дать в Экслибрис НГ?

Вс, 15 янв, 2017 14:27 (UTC)
hyperboreus

Спасибо прежде всего вам за преотличную книжку!
Эта рецензия была опубликована Зартайской онлайн http://krupaspb.ru/zhurnal-piterbook/retsenzii/grammatika-detstva.html
А так я не против, конечно ))

Вс, 15 янв, 2017 14:32 (UTC)
egovoru

Может быть, Вы нарасно не включили слово "пираха" в заглавие книжки - о них многие слышали, и это, наверное, привлекло бы читателей.

Вс, 15 янв, 2017 15:06 (UTC)
hyperboreus

Ну, название такое, какое дал автор, полагаю.

Пн, 16 янв, 2017 06:55 (UTC)
monlit

Возможно стоило добавить. Во втором издании можно.

Вс, 15 янв, 2017 14:30 (UTC)
egovoru

"вместо «красный» у них «похожий на кровь»"

А чем же это отличается от наших "коричневый" или "васильковый"? Насколько я понимаю, все названия цветов во всех языках - это харакеристики конкретных предметов, просто за давностию лет тот предмет, давший название цвету, стал уже называться по-другому, а цветовой эпитет стал уже абстрактным. Не говоря уже о том, что, раз у пираха есть обозначение для красного, их язык не так уж примитивен: у самых примитивных есть только "темный" и "светлый"!

Вс, 15 янв, 2017 15:18 (UTC)
hyperboreus

Есть разница. При слове "красный" у нас уже не возникает образ крови и т. п., а у пираха возникает. То есть они сначала видят как бы кровь, а потом образовывают сравнительную форму "похожий-на-кровь". Это отличие очень хорошо прослеживает Дойчер в книге "Сквозь зеркало языка" (не на примере пираха, но на других примерах).

Вс, 15 янв, 2017 15:31 (UTC)
egovoru

Просто пираха еще не забыли, что красный - это цвет крови, как мы еще не совсем забыли, что оранжевый - это цвет апельсина :)

Если я правильно помню соответствующие исследования, то именно красный - это первый цвет, который появляется в языке после "светлого" и "темного", так что тот факт, что пираха все еще называют красный по цвету красного объекта, конечно, говорит о том, что они недалеко ушли по этому пути, но путь этот все же тот же самый, что и у других.

Вс, 15 янв, 2017 15:56 (UTC)
hyperboreus

Мы называем "оранжевым"/orange/ апельсиновый сок, хотя на самом деле он абсолютно желтый (будете пить - проверьте сами).
Цитата из Дойчера. ))

Собственно, идея Дойчера в том, что народы, подобные пираха, еще не абстрагировали цвет от окрашенного в него объекта, поэтому отдельного слова для обозначения цвета и нет. А у нас есть: красный - кровавый. Но кое-что и мы не абстрагировали, например, васильковый - за ненадобностью.

Вс, 15 янв, 2017 16:03 (UTC)
egovoru

"васильковый - за ненадобностью"

Насколько я понимаю, не за ненадобностью, а за недавностью. Все обозначения цветов первоначально были прилагательными, образованными от названия какого-то конкретного окрашенного предмета, и только потом абстрагировались.

Дойчер же в своем примере подтасовывает карты: когда мы говорим "orange juice", мы имеем в виду отнюдь не его цвет :)

Вс, 15 янв, 2017 16:36 (UTC)
hyperboreus

Ну почему же, просто это омонимы. Когда мы говорим "малиновый пиджак", мы тоже имеем в виду отнюдь не малину, однако цвет же совпадает. А в случае сока нет!

Чт, 19 янв, 2017 07:37 (UTC)
misha_makferson

Названия цветов неоднократно менялись.В русском языке красный например изначально вообще не цвет (при этом название для красного цвета было).

Вт, 17 янв, 2017 22:09 (UTC)
lifelivelove

Удивительные книги ты читаешь! ;o)
Спасибо, что поделился впечатлениями. Меня эта книга зацепила еще когда ты выкладывал список новых приобретений!

Ср, 18 янв, 2017 09:29 (UTC)
hyperboreus

Спасибо. Стараюсь ))

Пт, 3 фев, 2017 12:49 (UTC)
monlit

Добрый день, hyperboreus!

Не дадите ли Вы нам ссылки на факты/книги, когда птицы, попадая на отдаленные острова, в условиях отсутствия наземных хищников теряют способность к полету, а азиатские мореплаватели каменного века, заселив Полинезию, «забыли» гончарное и ткацкое ремесла, лук и стрелы?
Пираха действительно были частью мура и все вместе жили где-то в предгорьях Анд.

С уважением,
Григорий Бондаренко


Edited at 2017-02-03 12:49 (UTC)

Сб, 4 фев, 2017 11:05 (UTC)
hyperboreus

Конечно, пожалуйста.
Я читал это в книге Даймонда "Ружья, микробы и сталь"
Вот общая цитата:

Этот (японцев) отказ от огнестрельного оружия, вместе с отказом китайцев от океанского мореплавания (как, впрочем, и от механических часов и прядильных станков, приводившихся в движение мельничным колесом), представляют собой наиболее известные в истории примеры технологического регресса изолированных и полуизолированных обществ. Другие случаи такого регресса относятся к доисторической стадии. Крайний пример — аборигены Тасмании, которые отказались даже от костяных орудий и рыболовства и сделались самым технологически примитивным обществом современной эпохи (см. главу 15). По одной из гипотез, аборигены Австралии так же в какой-то момент освоили, а затем забросили лук и стрелы. На островах Торреса отказались от каноэ, а на острове Гауа успели не только отказаться, но и вновь взять их на вооружение. Гончарные изделия вышли из употребления по всей Полинезии. Большинство полинезийцев и многие меланезийцы перестали использовать лук со стрелами. Полярные эскимосы предали забвению лук со стрелами и каяки, а дорсетские эскимосы утратили лук со стрелами, лучковую дрель и ездовых собак. (М.: АСТ, 2010, 389 с.)

Что касается нелетающих птиц, факт в принципе общеизвестный и упоминаемый многими.
Например:
https://www.gazeta.ru/science/news/2016/04/13/n_8499725.shtml


Сб, 4 фев, 2017 11:50 (UTC)
gnezdiloff

Этот (японцев) отказ от огнестрельного оружия

Вы ерунду какую-то пишете. Какой еще "отказ от огнестрельного оружия"? Японцы моментально скопировали его и производили все время.

Сб, 4 фев, 2017 11:58 (UTC)
hyperboreus

Это не я пишу, а Даймонд.
Вот что он имеет в виду:

Знаменитый пример такого поветрия — отказ Японии от огнестрельного оружия. Эта новинка впервые достигла японских берегов в 1543 г., вместе с прибывшими на китайском грузовом судне двумя португальскими авантюристами, которые были вооружены аркебузами (примитивными ружьями). Впечатленные новым типом оружия, японцы вскоре основали его местное производство, значительно усовершенствовали его технологически и к 1600 г. владели наиболее крупным и совершенным арсеналом ружей во всем мире.
Однако в Японии существовали и свои факторы противодействия освоению новой технологии. В стране имелась многочисленная прослойка военных (самураи), оружие которых — стальные мечи — имело статус классового символа и произведения искусства (помимо того, что помогало держать в повиновении низшие классы). До тех пор боевые столкновения в Японии выглядели как единоборства на мечах, участники которых сходились лицом к лицу, произносили церемониальные речи и считали делом чести драться по правилам. Такое поведение становилось смертельно опасным перед лицом крестьянского войска, без всяких правил палившего по врагу. Помимо прочего, ружья были изобретением чужаков и скоро впали в немилость, как и все иноземное в Японии после 1600 г. Власти, опиравшиеся на самураев, начали с того, что ограничили производство огнестрельного оружия несколькими городами, затем запретили производить его без правительственной лицензии, затем стали выдавать лицензии только на ружья, производимые для правительства, и закончили тем, что сократили до минимума правительственный заказ, — как следствие, Япония практически вернулась в положение, когда у нее не было собственного огнестрельного арсенала.

Сб, 4 фев, 2017 12:16 (UTC)
gnezdiloff

Сами видите, "отказ" - это несуразное преувеличение.
Правительство брало под контроль производство огнестрельного оружия и ограничивало его оборот всего лишь.

Сб, 4 фев, 2017 12:55 (UTC)
hyperboreus

Почему же. Вполне адекватно.
Есть целая книга: Перрин "Бросая оружие" (Giving up the Gun: Japan's Reversion to the Sword, 1543–1879 (1979))
Вот выжимки оттуда:

Ноэль Перрин в своей замечательной книжке "Бросая Оружие" выводит пять причин, по которым японцы начали отказыватся от огнестрельного оружия:

1. Легкость распространения. С учетом того, что в феодальной Японии было около 2 миллионов самураев (разные оценки), то это значит, что потенциально, не менее миллиона ружей могли повернуться против кого угодно. Сравним это с феодальной Англией, где число дворян (профессиональных воинов, как самураи) не превышало 30000 тысяч. Итак, опасение, что сила может перестать быть под управлением другой силы.

2. Геополитическая. Японцам было легко защищать свою родину от внешних врагов в силу островного положения страны. Все войны со внешними врагами самурайская Япония вела на их территориях. К самим японцам ведь никто не лез (кстати, об их агрессии)! Значит, для обороны страны можно обойтись и "героическим" оружием - мечами и луками.

3. Меч для самурая - больше чем оружие. Меч - душа самурая. Поэтому ни один самурай не допускал и мысли, что мушкет может вытеснить меч как оружие. Ранг самурая отражался именно в его мече. И для самурайской знати меч был тем же, чем родовой герб для европейского аристократа.

Меч также был предметом искусства. В Европе он никогда не становился предметом эстетического восхищения. Да, утилитарная вещь, историческая, наследство и тп. Но, никогда не был меч предметом чувства. В Японии это именно так. Это - объект искусства. Высшая награда в Японии- меч! Только такие мечи награды никогда в Японии не прекращали быть мечами! Стиль неотделим от функциональности!

4. Реакция на внешние идеи и течения. Япония не принимала внешних идей. Основной внешней идеей было христианство. Объявив христианство под запретом в 1616 году, сёгунат Токугава также обратил гнев на "западное" отношение к жизни. Страна полностью закрылась для иностранцев в 1636 году. Японцы никогда не забывали, что ружье - "западное" изобретение. Как "бизнес" или "христианство". Запрещение всего внешнего вызвало и запрет на "огнестрел".

5. Наиболее интересная причина - чисто эстетическая. Фехтование мечом - более грациозно, чем стрельба из мушкета, сопровождаемая громом и огнем. В Японии правилам и ритуалам подчинено не только поведение аристократа, но и его движения: в общем, колени нужно держать вместе, а руки, по возможности также соединены. Это вызывает концентрацию ума, духа и силы. Все углы тела должны быть округлены, локти и плечи опущены. Фехтовальщик естественным образом использует эти правила. Однако, стрелок из ружья должен использовать иные принципы.


http://abulaphia.livejournal.com/51389.html

И далее у автора:

Формально, огнестрельное оружие никогда не запрещали в Японии. "Исход" ружей проходил последовательно. Поэтому будет неправильно сказать, что после такого то года японцы расстались с огнестрельным оружием.
Контроль за использованием оружия сегунат Токугава внедрял последовательно. Они сертифицировали, как бы сейчас сказали, основные центры мечей, пороха и ружей. Заказ кузнецам могло дать только правительство. Иными словами, была установлена государственная монополия на производство ружей. Кроме того, кузнецам - ружейникам была дана зарплата, которая не зависела от числа заказанных у них ружей.
Аркебузы продолжали изготовлять, но шли они в основном на экспорт, в Китай.
Последний раз огнестрельное оружие было широко применено при мятеже в Симабара.


Таким образом, суть ухвачена верно. Это не запрет, а именно отказ. Цивилизационный, мировоззренческий.