Инь-Ян

Последний самурай

В телесериале по книге "Гений места" Петра Вайля есть серия о Мисиме. Там Вайль ходит по Киото, вкусно кушает, сладко пьет и между делом рассказывает о творчестве и о самоубийстве Мисимы. Я поразился, насколько этот почтенный, упитанный, жизнелюбивый господинчик не понимает японский дух Мисимы и старых самураев! Мол, Мисима вовсе не хотел что-то доказать миру, тем более переделать его, остановить вестернизацию и т. д., он просто хотел умереть. Такое вот фрейдовское мортидо.

Но хотел бы умереть — умер бы по-человечески! Закинувшись героином, в люксе дорогого отеля — как многие приличные знаменитости. А резать себе живот — та еще затея. Говорят, очень болезненная. После этого ему, конечно, должны были быстро снести голову, но неопытный (а откуда опыт?) приятель несколько раз рубил-рубил, да недорубливал. Разве так умирают? Нет — так самоутверждаются. Так входят в пространство, что находится по ту сторону жизни и смерти, желания или доказательства. Так поднимаются в надличностное.

Вайль много распространялся про "Золотой храм" — самое популярное произведение Мисимы (и, кажется, всей японской литературы). Я все думал, проведет ли он параллель между гибелью прекрасного храма Кинкаку-дзи и смертью самого Мисимы. Не провел. Отвлекся на суси и саке из автомата. А ведь параллель очевидна. Мисима ушел, достигнув (по своим представлениям и меркам) предельной высоты, превратив себя в "золотой храм", которому для полного совершенства не достает только перехода на нематериальный уровень. Мисиме требовался аналогичный финал — не смерть сама по себе, а то, что она в его стране когда-то значила. Само время, эпоха, стремительно вестернизирующаяся Япония подсказали ему идею — стать последним настоящим самураем, замкнув многовековую цепь своих предков. Самурайство умерло вместе с Мисимой — и удача, что оно умерло именно так, а не в пансионе для одряхлевших. После Мисимы уже невозможен никакой самурай. Но никакой и не нужен.
Инь-Ян

Думаю, как всё закончить

Посмотрел "Думаю, как всё закончить" неизвестного мне режиссера Чарли Кауфмана.
Сразу подумал: такое мог снять только нью-йоркский еврей (по ассоциации с Вуди Алленом).
Глянул в Вики: ну так и есть. :-)
Удивительно, как в самом богатом и престижном городе появляются такие фильмы:
Беспросветно-печальные меланхолии о старости, увядании, распаде, болезненно-гнетущие воспоминания-возвращения в молодость, которые и надо бы закончить, но не получается, сожаления-фантазии о всех утерянных возможностях, промелькнувшей, как на экране, жизни, и голое одиночество, и страх перед тем, что несет тебя вперед, только вперед, в ненавистное будущее, заметающее твои следы в этом мире. И ни намека на хоть какое-то утешение. Ни намека.
Инь-Ян

Речи мелких людишек

Поистине, и консерваторы могут оказаться бесстрашными революционерами! Читая "Западный канон" Гарольда Блума, поневоле сочувствуешь этому рыцарю-идеалисту, вышедшему в одиночку на безнадежное сражение с намного превосходящим силою и хитростью врагом. Блум защищает старые ценности: чистое искусство, эстетическое наслаждение от чтения, классических писателей, проверенных временем и вечностью, — против, как он выражается, "новых комиссаров": феминистов, афроцентристов, леваков всех мастей, всех, кто считает, что классическая литература есть мистификация, созданная "Мертвыми Белыми Мужчинами-Европейцами", дабы поработить, связать, напустить дыма в глаза, и кто призывает к ее переоценке, низвержению и тотальной замене писаниями "новых апостолов", конечно, расово и гендерно правильных. Блум знает, что они победили, но надеется, что ненадолго.

Впрочем, Блум немного лукавит, сам слегка перетолковывая европейских классиков на свою сторону. Так уж вышло, что башня из слоновой кости очень редко прельщала западного писателя. Со времен столь любимого Блумом Шекспира западный автор неспроста сочинял сюжетную прозу и отдавал ей предпочтение перед бессюжетной. В сюжетной прозе — наряду, разумеется, с эстетической составляющей, о чем наши гении никогда не забывали, достигнув небывалых высот, — присутствовали и линии развлекательного и поучающего характера. Таким образом, классический западный писатель брал на себя важную (по его мнению) задачу просвещения, поучения и воздействия на массового читателя, для чего сюжет просто необходим. Поэтому сегодня подходить к западному канону чисто эстетически — значит, лукавить и обеднять классиков. У "новых комиссаров", надо признать, есть свои резоны "сбрасывать классиков с парохода современности", если их поучения кажутся устаревшими и неприемлемыми.

Насколько легче было бы Блуму, будь он китайцем и пиши он о китайском каноне! Вот где царство чистого искусства и абсолютной эстетики! Китайская высокая проза (вэнь) бессюжетна, она полностью подчинена форме, что и позволяет воспринимать ее прежде всего эстетически. В ней сливаются воедино эстетика стиля (ритм, рифма, подбор и игра слов, организация текста), эстетика традиции (уместное цитирование предшественников, а лучше намек и иносказание) и эстетика изображения (каллиграфия). Все же прочее — сюжетные новеллы, байки, даже романы — это низкая проза, сяошо (буквально "речи мелких людишек"). Конечно, и там есть гениальные вещи: расказы Пу Сунлина, "Троецарствие", "Сон в красном тереме" и др. — но канона они ни в коем разе не составляют, в лучшем случае подканонье. С этой точки зрения подавляющее большинство западных сочинений — увы, "речи мелких людишек". Неудивительно, что как раз "мелкие людишки" (или, как их называет Блум — "лемминги") так беспокоятся о западном каноне. Об китайский канон они бы зубки сразу пообломали, там им грызть нечего.
Инь-Ян

Поэт, каллиграф, чиновник

Знакомьтесь: Шэнь Чжэн-чжи (1850-1922) — поэт, каллиграф, филолог, чиновник старого Китая. Чиновник хоть и высокопоставленный, но вполне рядовой. По крайней мере, только в китайской Википедии о нем краткая справка. Однако посетивший его в Шанхае в 1911 году европейский путешественник граф Кайзерлинг, после беседы с ним, рассыпается в комплиментах, называя его истинно благородным человеком по Конфуцию, "образом человеческого совершенства", воплотившем в себе "богатую натуру и еще более совершенную культуру".



Заинтересовавшись подобной характеристикой, я решил глянуть на списки чиновников старого Китая.
Хэ Шао-цзи (1799-1873) — поэт, каллиграф, коллекционер и знаток старых печатей, чиновник.
Чжао Чжи-цянь (1829-1884) — поэт, каллиграф, художник, начальник уезда.
У Да-чэн (1835-1902) — поэт, каллиграф, художник, крупнейший знаток древних надписей, занимал высокие гражданские и военные посты.
У Чан-ши (1844-1927) — поэт, каллиграф, художник, судья.
И так далее...

Каждый сдавал многоступенчатые экзамены кэцзюй, пока не получал высшее административное звание цзиньши. Некоторые современные исследователи называют государственный строй старого Китая воплощенной меритократией, то есть правлением достойных. Глядя на разнообразные и высококультурные занятия чиновников, это не кажется преувеличением. Зато кажется другое: мы с нашей глобальной демократией идем куда-то не туда. Кто становится чиновниками и правителями в нашем мире? Уж точно не поэты и каллиграфы. И дело даже не в том, что во многих странах не развиты традиции демократии и на высоких постах неизменно оказываются какие-нибудь проходимцы и демагоги, — и в США президенты и сенаторы — отнюдь не поэты и каллиграфы. Кайзерлинг правильно замечает, что при демократии народ выбирает того, кто близок и равен ему, из кожи вон вылез, чтобы понравиться и стать своим в доску, а это уж точно не какие-то кабинетные умники, витающие в эмпиреях. В результате наверху оказываются отнюдь не "образцы человеческого совершенства". Чтобы они там все не развалили, общество вынуждено защищаться. Для этого оно создает все более громоздкий и сложный аппарат, в котором вместо выдающихся людей требуются люди-функции, люди-винтики. Знаменитый ленинский тезис о кухарке, управляющей государством, — это ведь не в пользу кухарки, которую якобы способна вырасти до настоящего государя, а о такой системе, в которой не важны личностные данные, важен только пост. Всеобъемлющий государственный аппарат, конечно, в какой-то степени защищает от произвола то и дело прорывающихся наверх проходимцев, умеряя их аппетиты, но и не менее эффективно отрезает от решений людей действительно выдающихся, попросту в них не нуждаясь, их в расчет не принимая. Ну а они и не рады стараться, уходя в частную жизнь.

Конечно, можно еще возразить, что современное общество много сложнее даже старого Китая, сейчас нужны не поэты и каллиграфы, а настоящие матерые управленцы, менеджеры. Но в том то и дело, что для таких "эффективных менеджеров" главное это управлять, а чем: производством, денежными потоками, людьми — неважно. Тогда как разница существенна: управление людьми — это особый тип управления, в котором акцент надо бы ставить на втором слове, а не на первом. Человечность (жэнь) — эта базовая характеристика конфуцианского чиновника — менее всего подходит к нынешнему управленцу. И вот что вполне поняли старые китайцы еще пару тысячелетий назад: человечность — это не та характеристика, что, подобно таланту или тем более специальности, может быть односторонней, гипертрофированно увеличенной в ущерб всему прочему. Нет, это особенность всесторонне развитого человека. Такое всестороннее развитие как раз и включает в себя поэзию, каллиграфию, прочие кабинетные учености, предполагает их и полагается ими. Не обязательно достигать в этих ученостях заоблачных высот, быть первым из первых, жертвуя остальным, — наоборот, это даже излишне, так как ведет все к той же гипертрофированности, односторонности, в пределе — мании, которая, вместо того чтобы возвышать, порабощает человека, делает из него функцию его способностей (на Западе об этом хорошо известно). Именно с точки зрения Запада, совет не быть в чем-то лучшим из лучших выглядит странным, ведь здесь как раз все заточено на абсолютный успех, пусть в малом, на "15 секунд славы" — но для человечности куда важнее гармоничное всестороннее развитие, для которого поэзия, каллиграфия, живопись, изучение старинных диковинок — не самоцель, а вехи и условия, элементы самосовершенствования. А у совершенствующихся людей — и общество само собой совершенствуется. По крайней мере, очеловечивается.
Инь-Ян

Вера и интеллект

Нигде так не глубока пропасть между Западом и Востоком, как в отношении к вере. Западные люди (как верующие, так и нет) в своем большинстве почему-то считают, что вера — это некая альтернатива научному знанию, что вера борется с наукой за признание существования своего предмета, например, Бога, или Его творения, или Его откровения. Отсюда совершенно необходимое умаление веры там, где торжествует наука. Нелепо верить, если можно знать. В свою очередь, западная вера защищается совсем уж диким тертуллиановским обскурантизмом qua absurdum. Таким образом, западному человеку предлагается сделать однозначный выбор между патологически самоуверенным знанием и невротической, "дадаистской" верой — выбор, сам по себе столь же патологический и невротический, а потому в корне неверный.

На Востоке подобный подход к вере — удел разве что совсем уж дремучих людей. Куда более распространено понимание, что любая вера — не более чем инструмент. Индусу и в голову не придет ставить вопрос о достоверности его богов, поскольку в своем пределе они для него — лишь символы, указующие на неназываемую реальность. И если индус поклоняется каким-то конкретным формам, использует специфическую религиозную обрядность и придерживается традиционных словесных описаний — то только потому, что знает на собственном опыте, что именно это максимально способствует концентрации его душевно-духовных сил, направленных на самопознание и совершенствование (то есть выполняет не интеллектуальную, а йогическую функцию). Собственно, о подобных свойствах веры хорошо известно и на Западе среди людей деятельных и рискованных, для которых некоторые принципы служат аналогом чуть ли не религиозных догматов. Известно, с какой неколебимой уверенностью Наполеон и Бисмарк верили в Провидение — без таких тылов им вряд ли бы удались их великие свершения. К счастью для Наполеона и Бисмарка, они не были людьми, склонными к теоретизированию, — иначе размышление об истоках их "веры" начисто лишило бы их всякой уверенности. Получается, что западному человеку нужно или слепо верить — и тогда воротить горы, либо же скептически отрицать любую ценность веры — и отказывать себе в действенном инструменте психической концентрации. Для западного человека по-прежнему немыслим путь, которым прошел Рамакришна еще в девятнадцатом веке (и не он этот путь придумал): сознательно примерить на себя одежды разных вер, побывать в разное время то христианином, то мусульманином, то шиваитом, а то и вовсе опереться на материалистический атеизм — и не для того, чтобы остаться при одной истине, а для того, чтобы собрать позитивный духовный опыт со всех полей, перепробовать различные формы концентрации и познания, дабы продвинуться дальше, чем дает любая отдельная традиция. Удалось ли ему это? Конечно. Убедил ли он этим западного человека? Увы, нет. Западный человек и в веке двадцать первом предпочитает защищать или оспаривать дарвинизм, бытие Бога или чудотворность икон. То есть пребывать в плену сугубого интеллекта, забавляющегося бесконечным и бесполезным пинг-понгом. Насколько же, в свете всего сказанного, вера мудрее и полезнее интеллекта! Ей бы — быть ведущей, а ему — ведомым: в разумном обществе, в разумной душе.
Инь-Ян

Нама-рупа

У индийцев есть такое понятие "нама-рупа". Приблизительно означает "имя и форма". То есть словесное обозначение (термин) и физический (или ментальный) образ. Этим в принципе исчерпывается реальность. По крайней мере, для западного человека. Нетрудно заменить, что вся европейская наука — это торжество нама-рупы: исследование образов и наделение их именами. Но даже в своих темных религиозных глубинах западный человек целиком во власти нама-рупы. Бесконечная история догматических споров и искоренения ересей в основном замешана на том, как нужно правильно толковать образ Бога и как его именовать. Российские реалии дают тут самые печальные примеры. Идти на костер ради одной буквы в имени: Иисус или Исус! А высшая православная мистика — имяславие! Поистине, привязанность западного человека к имени и форме неистребима.

Индус здесь только пожмет плечами. Для него настоящая реальность начинается за пределами любых имен и форм, а известные, поименованные, во-ображенные боги и прочие сущности в бесформенном и безымянном Брахмане — "как коровы в коровнике". Какие вследствие этого могут быть споры и ереси? Та или иная религия, тот или иной культ, тот или иной путь: знания, преданности, действия — не хуже и не лучше, а главное: не истинней другого, все они ведут к одной вершине и все нужны — раз различны люди, им следующие. Китаец-даос бы еще добавил: каждый выбирает лестницу сообразно своим предпочтениям в цвете, форме и размерах. Но, поднявшись наверх, — отбрасывает любую, ибо она свою функцию выполнила, а более ни для чего не нужна. И только западный человек сгибается под тяжестью всех своих накопленных лестниц, куда бы ни устремлялся. Любовно разглаживает он на них именные ярлычки, классифицирует и заносит в талмуды их виды и формы, моделирует восхождение многоумными теоретическими выкладками — и так и остается на начальной, нулевой ступеньке, то есть попросту — на земле.
Инь-Ян

О гуманизме мужественном и женственном

В полном глубоких мыслей "Путевом дневнике философа" Германа Кайзерлинга, немца по происхождению, но подданного русского императора, в 1911-12 годах совершившего кругосветное путешествие, есть и такие соображения, которые я бы назвал характерным отпечатком того модернистского мировоззрения, что владело эпохой сто лет назад:

Мы сегодня считаем, что этически оправданным является только то, что носит продуктивный характер: т. е. что заставить страдать — лучше, чем сострадать при условии, что страдание поднимает че­ловека в его развитии, что не считаться с чужими чувства­ми лучше, чем считаться, если эти чувства глупые и т. д. И все это не из-за черствости, а потому что мы начинаем вырастать из тех условий, когда определяющее значение для нас имели эмоции, потому что мы перестаем иденти­фицировать себя с эмпирическими явлениями и начинаем признавать абсолютно ценным не то, что удовлетворяет данного человека, а то, что, пускай и очень болезненно, помогает ему преодолевать самого себя. Это — мужест­венная, продуктивная форма гуманизма в противополож­ность к женственной, консервативной...

Что ж, сегодня маятник определенно качнулся в противоположную сторону, к "женственному гуманизму", так что мы таки больше идентифицируем себя именно с "эмпирическими явлениями", признаем ценным прежде всего то, что "удовлетворяет данного человека", и боже упаси заставить его хоть чуть страдать или не посчитаться с его чувствами! А прошло-то всего сто лет — что-то будет еще через столько.
Инь-Ян

Шаманы, мистики, просветленные: забытые истоки западного человечества

Отрецензировал для Горького книгу Д. Ермакова "Боо и бон. Древние шаманские традиции Сибири и Тибета в их отношении к учениям центральноазиатского будды"

Книга не совсем научная, но интересные идеи и факты есть. Вообще, чем глубже погружаешься в Восток, тем он интереснее и глубже Запада.



Представляется, что много тысячелетий назад в обширных евразийских степях племена, которые впоследствии положили начало индоевропейским, монгольским и тюркским народам, переживали серьезную мировоззренческую революцию. Тогда как одни продолжали чтить безличный верховный принцип, на котором держится мир, другие испытывали необходимость его персонифицировать, превратив в бога-личность, чтобы иметь возможность вступить с ним в диалог. С тех далеких пор человечество в своем поиске предельных духовных оснований движется двумя путями: стремится к познанию и осуществлению или истинной Личности (истинного Человека), или истинной Реальности (истинного Бытия). Первый путь более характерен для Запада (точнее, для семитских и индоевропейских народов), второй имеет преимущество на Востоке (охватывая регионы распространения буддизма, даосизма, бона и шаманизма, о которых и идет речь в книге Ермакова). Запад, увлеченный совершенствованием личности, настолько доверяет окружающему миру, что считает возможным преобразовывать его, как заблагорассудится; напротив, Восток проблематизирует феноменальную реальность, а с ней и феноменального человека, усматривая в них лишь неподлинные (а потому не вызывающие интереса) формы некоего невыразимого бытия. Последним делом будет сталкивание двух фундаментальных траекторий лбами с целью выяснить, кто прав или нет. Ведь сегодня, как никогда раньше, у нас есть возможность если не синтеза, то по крайней мере вдумчивого осмысления обоих путей. Воспользуемся же этим, пока не заросли оба.
Инь-Ян

Особенности посмертного существования в Российской империи 1950-х

По просьбе "Горького" прочитал роман Александра Соболева (lucas_v_leyden) "Грифоны охраняют лиру".



Содержание «Грифонов» далеко не исчерпывается альтернативной историей, но и совсем проигнорировать ее было бы несправедливо. Действие происходит в Российской империи 1950-х годов: революция не произошла, большевики и им сочувствующие бежали на Запад и осели там совершенно в духе всегдашней русской эмиграции, только из всех кухонь предпочитая кавказскую и ностальгически собираясь в трактирчиках «Коба» и «У Лаврентия». Не случилось и Второй мировой, так что подданные наследника цесаревича, вполне в либеральном духе отказавшегося от коронации и проживающего в швейцарском поместье, сохранили все традиционные черты дореволюционного общества — гимназистов, городовых, князей, — дополнив их приметами индустриального времени: метрополитеном и тяжелыми бомбардировщиками. Получилась милая консервативная утопия, разве что без гравилета «Цесаревич»...
Инь-Ян

Вторая аффектация

В свежем интервью Михаил Ямпольский высказывает важную мысль о том, что сегодня аффекты подменяют собой "мою способность думать и активно репрезентировать мир". Происходит определяющий "переход от активности субъекта к пассивности аффекта", что, в свою очередь, ведет к доминации современной культуры приятного, заменяющей прежнюю культуру прекрасного. Грубо говоря, "бокал приличного вина и хороший антрекот" в культурном смысле ничуть не менее значимы, чем серьезный роман или художественное полотно. Ведь они аффектируют не хуже, а то и лучше.

Я бы чуть развил эту мысль, поговорив о причинах такой аффектации. Тут нужно вспомнить, что не так давно нечто подобное уже было. Примерно сто лет назад аффекты тоже правили бал, породив немало войн, революций, конфликтов, неврозов, депрессий и проч. Ту эпоху так и называли: эпохой нервозности. Причину установить нетрудно: она крылась в "восстании масс", в их выходе на историческую и культурную арену. Массы, понятно, были еще в младенческом возрасте, каким либо устойчивым рационализмом не обладали, потому легко подпадали под влияние всевозможных демагогов, пропагандистов, идеологий и в конечном счете тотальных аффектов.

Сегодня массы уже не столь подвержены болтливым демагогам. Выработалась некоторая устойчивость, недоверчивость, можно даже сказать, критический иммунитет. Но аффектация масс растет. Кто же или что их сегодня аффектирует? Они себя сами и аффектируют. А способствуют этому современные технологии: интернет, социальные сети. Невероятная легкость доступа и участия порождает эйфорию: лайкнул, откомментировал — уже причастен, уже среди бесчисленных единомышленников, уже чувствуешь себя силой. Благодаря соцсетям самоаффектация масс достигла невиданных размеров, что, разумеется, не способствует той самой способности отдельного индивида "думать и активно репрезентировать мир". Это долго, хлопотно, и от единомышленников только отдаляет, а не объединяет. Так теряется, размывается самостоятельность и независимость субъекта: им быть просто не модно. И даже опасно.