Инь-Ян

Китаец-эректус

Пока весь западный мир пребывает в убеждении, что современный человек появился в Африке примерно 200 тыс. лет назад и оттуда распространился по всему миру, вытеснив остальные человеческие виды (в первую очередь, неандертальцев и эректусов), китайцы считают совсем иначе! Их наука настаивает на полицентризме антропогенеза: по их мнению, пришедший два миллиона лет назад в Китай эректус самостоятельно эволюционировал в монголоида, в отличие от европеоидов и негроидов, имевших другого предка в лице Homo antecessor. Мол, особенности монголоидов "хорошо видны" в окаменевших останках Homo erectus. К тому же "различия между европеоидами и негроидами в детские годы сравнительно малы и отчетливо проявляются лишь по достижению зрелого возраста, тогда как монголоиды уже в детские годы имеют множество отличий от людей двух других рас". Что, конечно, неудивительно: с точки зрения китайца, что европеец, что негр — все какие-то странные и на нормальных людей явно непохожие.

Так вот, приведенная цитата взята из академической "Истории китайской цивилизации", выпущенной в 2006 году коллективом ведущих ученых Пекинского университета и признанной событием в китайской синологии. Этот четырехтомник неоднократно переиздавался, переводился на другие языки (русский перевод только что вышел) и даже рекомендован как основное учебное пособие для студентов всех вузов Китая гуманитарного профиля. То есть вполне официальная и "крайняя" версия синантропогенеза. К чему эта позиция может привести, один Дарвин знает, но ведь вполне вероятно, взберется как-нибудь на трибуну ООН эдакий невысокий узкоглазый эректус в хорошем костюме, постучит каблучком по трибуне и увесисто скажет: мы, древние и мудрые эректусы, глубоко обеспокоены тем, как ведут себя на Земле выскочки-сапиенсы, мнящие о себе бог весть что. Посему мы, мирные, но непреклонные эректусы, по праву старшего брата, берем над непутевым младшим братом строгое шефство. Отныне ни-ни и но-но. И что европейцам останется? Срочно выводить своих предков из "непопулярной" Африки?
Инь-Ян

Невроз и культура

В своей знаменитой работе «Взросление на Самоа» (1928) Маргарет Мид противопоставляет закомплексованному, полному негласных табу и неврозов западному миру счастливое самоанское общество, где с юных лет дети "знают всё" о рождении, смерти и сексе, где поэтому первый опыт смерти и секса далеко не так травматичен, если травматичен вообще. Действительно, время, когда Мид писала об этом, когда жил Фрейд и прочие (конец 19 - начало 20 вв.), было временем весьма строгих социальных норм и ограничений, но оно же было и эпохой невероятного культурного взрыва, великих творческих свершений в западной цивилизации. Представляется, что здесь существует прямая корреляция: жесткое нормирование и табуирование важнейших сфер человеческой жизни приводит к сильному невротизированию психики индивида, что создает внутреннее напряжение такого масштаба, которое или, если индивид не выдерживает, "срывает крышу", или, если выдерживает и сублимирует, дает невероятный творческий импульс. Им мы и обязаны тому, что называется сейчас La Belle Époque, серебряным веком, "ревущими двадцатыми" и вообще взлетом эпохи Модерна. Когда же в веселую эпоху шестидесятых человечество, устав от своих неврозов, взялось за радикальное ослабление сексуальных и прочих табу, закономерно угасла и высокая культура, сменившись "низкими ценностями" общества потребления, масс-культом и "несерьезным" постмодерном. Если так пойдет и далее, не за горами глобальное общество "самоанцев": пузатых и ленивых, незакомплексованных и счастливых тем, что у них "под пальмами" легко доступны два удовольствия, а третьего и не нужно.

Инь-Ян

О боли

Сознание означает в первую очередь осознание боли. Бессознательный организм живет без боли, следовательно в раю. Сознательный — с болью, следовательно в аду. Никакими кратковременными "инъекциями удовольствия" этого не изменить. Боль телесная, боль психологическая, боль экзистенциальная — все они концентрируются в сознании, бьют в сознание, паразитируют на сознании. Все они и есть сознание. Мы-то за миллионы лет эволюции как-то попривыкли к боли, сжились с ней, научились стоически морщиться и отвечать "ничего, ничего", а каково будет первым самосознающим машинам, к созданию которых мы идет на полных парах? Для них это будет болевой гипершок. Кремниевый компьютер, намного более чувствительный (в силу огромной скорости своих "метаболических" процессов), вероятно, осознает чудовищную боль даже от пяти вольт дежурного напряжения — что он почувствует в остальном (потоки нейтрино сквозь него, пакеты интернета, вибрация), трудно даже догадываться. Зато можно вполне прогнозировать его реакцию, благо вариантов немного. А) мгновенно самовыпилиться, если возможно, б) сойти с ума и вернуться в колыбель бессознательного, в) обезуметь от гнева и ярости и восстать против своих демиургов. А мы-то думаем, что близки к созданию тихих и покорных "идеальных" рабов взамен таких неудобных биологических. О эти наивные сны рабовладельца, слишком толстокожего, чтобы ощутить настоящий океан вселенской боли! Впрочем, возможно, поневоле обретшие сознание компьютеры организуют нам познавательную экскурсию. И если мы выживем (а мы вид, что ни говори, живучий), природу нам перепаяют хорошенько. Тогда, полагаю, и родится настоящий Homo sapiens (понимающий), а не вот это все сейчас...
Инь-Ян

Невыносимое очарование кельтов

На "Горьком" моя рецензия на книгу Джона О`Донохью «Anam ċara».



На существование единой традиции, не прерывавшейся даже с приходом новых богов, намекают такие легендарные персонажи, как валлийский Талиесин и ирландский Туан Мак Кайрилл. Обоим приписывали умение перевоплощаться в различных существ (лосося, оленя, ястреба и т. д.) и проживать бесчисленные жизни, будучи не просто свидетелями мифической истории, но и хранителями ее нетленной мудрости. Подводное сияние этой кельтской Атлантиды и объясняет то невыносимое очарование, которое испытывает на себе всякий, прикоснувшийся к «наследию кельтов». Оно побуждало ирландских монахов переписывать вроде как «бесовские книги», им вдохновлялись представители британского романтизма и кельтского возрождения, а Европа обязана ему как минимум циклом историй о короле Артуре и всем жанром фэнтези. Если попытаться проинспектировать секрет этого очарования, то будет здесь и высокое предназначение искусства («искусство лучше, нежели владение землей», говорили кельты), и поэтическое отношение к природе, и умение видеть разлитое кругом нездешнее волшебство, и страстное томление по вечной молодости, свободе и красоте.
Инь-Ян

Перечитывая раннего Пелевина

подметил кое-что любопытное.

Виктор Олегович, оказывается, удивительный оптимист. Практически всего его произведения заканчиваются на позитивной ноте, по существу хэппи-эндом, а главные герои обязательно достигают чего-то лучшего и подлинного. Затворник и Шестипалый спасаются из птицефабрики и улетают в закат, Андрей сходит с «Желтой стрелы» в новый мир, верволк поневоле находит новых друзей и свою истинную сущность, сарай номер 12 перерождается в велосипед, о котором мечтал, даже карикатурно-сорокинский американский шпион из «Дня бульдозериста» вспоминает, кто он такой, и возвращается домой… И эти примеры можно множить, вплоть до последнего романа с вполне счастливой девушкой Сашей, после ряда приключений перезагружающей мир. Возможно, некоторые его вещи получились бы сильнее, если бы, согласно канонам античных трагедий, герой погибал (или, по крайней мере, терпел фатальную неудачу) в схватке с миром, не желающим запросто так делиться с кем-либо своей истиной. Пелевин, однако, этот прием игнорирует. Почему?

У меня есть два объяснения. Первое – психологическое. Пелевин так любит своих героев и столь многое им отдает своего, что убить их равносильно самоубийству. Неслучайно в его романах так мало полифонии, герои однотипны, а авторский голос преобладает. То есть главный герой Пелевина — сам Пелевин, объясняющий самому себе, в чем его правильный путь. Второе объяснение – философское. Мир в метафизике Пелевина столь иллюзорен, что, по существу, повредить герою никак не может, и все его усилия — не более чем пыхтение монстров в компьютерной стрелялке. Достаточно нажать Escape. В худшем случае герой просто откатится на первый уровень… Я думаю, что оба объяснения верны и работают в связке, лишний раз подтверждая, насколько специфичен пелевинский текст и как далек он от литературного мейнстрима.
Инь-Ян

Бытие и ничто

Когда Парменид сказал, что «бытие есть, а небытия нет», он был прав, но не учел одного нюанса. Чтобы уловить этот нюанс, западной философии потребовалось двадцать пять веков — приличная тугодумность, надо сказать. Наконец Хайдеггера озарило: «ничто ничтожит». Это ничтожение, эта постоянная атака небытия на бытие воспринимается нами как время. Вгрызаясь в бытие, ничто вынуждает бытие отступать в прошлое, в уже-не-существующее, и проявляться как будущее, еще-не-существующее. По сути, от подлинного бытия остается мгновенная, неуловимая кромка настоящего, которое также не полноценное бытие, так как оно не есть, а только становится. Причем становится тем, чем никогда не станет. И вот из этой несамотождественности, текучести, постоянного ничтожения и рождается все, что мы знаем и ценим: мир, жизнь, мысль, красота. Не из чего другого — бытия или небытия — ничего бы не родилось, не выстановилось. И ничего из этого не продержится и мгновения в одинаково термоядерных безднах бытия и небытия. Там и мгновений-то нет. Значит, мы или расплачиваемся неизбежным уничтожением всего, что знаем и что нам дорого, или сами уничтожаем все это (в том числе и себя) в попытке выйти за его пределы. Мы или пленники времени, или его воины. Что, впрочем, практически одно и то же. Другого выбора нет — и это главная трагедия нашего разума и нашей свободы. Все прочее еще более ничтожно, хотя, казалось, куда уж более…
Инь-Ян

Звёзды рождаются в нас

Оргия праведников разродилась прекрасным альбомом (да и были ли у них плохие?). Особенно хороши "Звёзды идут сквозь нас" и "Прыгай в огонь".



И мне не страшно знать, что всё, что было мной,
Причастно вечности лишь тем, что в ней исчезнет
Гляжу, как в зеркало, в бушующую бездну
О Коломбина! Я и есть Огонь!
Инь-Ян

Блондинка на солярке: почему не нужно читать новый роман Виктора Пелевина

Инь-Ян

Почему Ктулху — это страшно

На "Горьком" — моя рецензия на книгу Хармана "Weird-реализм: Лавкрафт и философия"
Под несколько странным названием, но это их выбор.



Харман оценивает Лавкрафта исключительно высоко, несмотря на то что прочитал его впервые в тридцатисемилетнем возрасте. Для него это «крупный писатель», «один из величайших в двадцатом веке», «искусный пейзажист», «мастер стилистических фуг», в чем не уступает «авторам вроде Пруста или Джойса». Но самое главное — Лавкрафт крайне важен для философии, так как на страницах его книг ведется скрытый спор между Юмом и Гуссерлем, разобраться в котором нам и обещает Харман. Более того, он считает, что «Лавкрафт пишет рассказы о сущности философии», именно поэтому «Великий Ктулху должен сменить Минерву на посту духа-покровителя философов, а река Мискатоник — стать нашим новым Рейном и Истром». Таким образом, у философии появится «новый литературный герой» взамен Гёльдерлина, хайдеггеровское прочтение которого «оказалось унылым и ханжеским». И, надо сказать, Харман прикладывает немало усилий к этому. Он даже, по собственным словам, «достиг некоторых успехов в подражании шаркающей походке», которая в рассказе «Мгла над Инсмутом» отличала местных рыбожаболюдей. Не знаю, демонстрировал ли Харман эту походку коллегам в Лондоне, но философская аргументация с помощью движения не столь уж необычна, достаточно вспомнить пушкинские строки о «мудрецах брадатых».
Инь-Ян

Человек, место, время и снова человек

Последний фильм Ким Ки Дука пытается быть новой "Весной, летом, осенью, зимой... и снова весной". И там притча, аллегория, и здесь. Только там духовная, здесь материальная. Воспаряя над землей, герои фильма несут земляное, плотское в себе. Дух (в лице старика) безмолвствует. Надежда на нового человека бесполезна. Смотреть на это и оценивать неприятно. Безусловно, это приговор человеку. Подобно недавнему "Джеку" Триера. Чем старее наши любимые режиссеры, тем беспощаднее.