Последний гипербореец (hyperboreus) wrote,
Последний гипербореец
hyperboreus

Categories:

Русский Гамлет (из рубрики "Смерть замечательных людей")



Вечером 8 октября 1935 года тридцатидвухлетний поэт Борис Поплавский поднялся в свою комнатку на улице Барро в Париже. С ним был еще один русский эмигрант — весьма сомнительной репутации, представлявшийся «князем Багратионом» и торговавший жуткой смесью героина с кокаином. Утром обоих нашли мертвыми.

Существуют три версии их гибели. Согласно одной, это был несчастный случай, «анархический эксперимент», по словам Нины Берберовой, уж «слишком тускла, нища, однообразна была жизнь» вокруг. Другие считают, что поэт был отравлен и указывают на письмо «Багратиона» невесте, где тот сообщает, что решил покончить с собой, но боится сделать это в одиночестве и ищет ничего не подозревающего «попутчика». Наконец, третьи не сомневаются, что Поплавский совершил сознательный суицид — а что еще ожидать от поэта, чье творчество просто пропитано упоением смертью, вечным сном, бессилием и прочим мрачным декадентством? Мы не станем отдавать предпочтение ни одной из версий и помирим их тем, что Поплавский, как и Гамлет, был, видимо, мимолетным странником на этой земле. Он заклинал судьбу, и она ему ответила.

«Волоча ноги, я ушел от родных; волоча мысли, я ушел от Бога, от достоинства и от свободы; волоча дни, я дожил до 24-х лет. В те годы платье на мне само собою мялось и оседало, пепел и крошки табаку покрывали его. Я редко мылся и любил спать, не раздеваясь. Я жил в сумерках. В сумерках я просыпался на чужой перемятой кровати. Пил воду из стакана, пахнущего мылом, и долго смотрел на улицу, затягиваясь окурком брошенной хозяином папиросы». Эти строги из автобиографического романа «Аполлон Безобразов» как нельзя лучше характеризуют присутствие Поплавского среди человеческого рода. «Он всегда казался иностранцем — в любой среде, в которую попадал», вспоминал Гайто Газданов. Всегда чужой, неловкий и непрактичный, в нелепом сюртуке, всегда в черных очках («Мне доктор прописал», но ему не верили), одинокий, вечно нуждающийся, горящий миллионом идей, которых на следующий день уже не помнил, — Поплавский был воплощением непризнанного, лишенного дома поэта, богоискателя и прожигателя жизни, черного меланхолика, которого насилу втолкнули в бурный, деятельный двадцатый век.

Я не участвую, не существую в мире,
Живу в кафе, как пьяницы живут.

Действительно, преображался он только в монпарнасских кафе, где к ночи «собирался всякий сброд: праздные гуляки, натурщицы, предтечи «хиппи» — длинноволосые «монпарно», полусумасшедшие бродяги, наркоманы, проститутки». Тут он был настоящий «царства монпарнасского царевич», как метко заметил поэт Николай Оцуп. Его слушали, восторгались, хотя далеко не все могли понять его речь, густо сдобренную цитатами из Валери, Жида, Бергсона, немецких мистиков и классических философов. Ведь днем Поплавский просиживал в библиотеках, исступленно разыскивая Бога, постигая мир таким, каким он дается только на самом дне отчаяния, одиночества, неприкаянности. «Я по-прежнему киплю под страшным давлением, без темы, без аудитории, без жены, без страны, без друзей…», осталось в его дневниках.

Была ли поэзия ему отдушиной? Хочется верить. Но не все согласятся, читая такие строки:

Как холодно. Душа пощады просит.
Смирись, усни. Пощады слабым нет.

Или:

Спать. Уснуть. Как страшно одиноким.
Я не в силах. Отхожу во сны.
Оставляю этот мир жестоким,
Ярким, жадным, грубым, остальным.

И в унисон:

Спать. Лежать, покрывшись одеялом,
Точно в теплый гроб сойти в кровать,
Слушать звон трамваев запоздалых,
Не обедать, свет не зажигать.

Холод, снег, усталость, сон, тоска, апатия, смерть — вечные спутники Поплавского-поэта, они кружат над ним призрачный хоровод и, вкрадчиво всматриваясь в черные очки, вопрошают:

Скоро ли уже ты будешь дома?
Скоро ли ты перестанешь быть?

Ну кто, скажите, долго устоит перед такой фантасмагорией? «Жизнь буквально остановилась. Сижу на диване и ни с места, тоска такая, что снова нужно будет лечь, часами бороться за жизнь, среди астральных снов. Всё сейчас невозможно, ни роман, ни даже чтение. Глубокий, основной протест всего существа: куда Ты меня завел? Лучше умереть» (из дневников).

Воспоминания современников поэта о его последних годах противоречивы. Футурист Илья Зданевич видел, что он испытывает все нарастающую смертельную тоску, даже отчаяние, тогда как философ Георгий Федотов, говоря, что Поплавский «боролся с Богом, с какой-то злобой вгрызаясь в непостижимое», считал, что «он погиб от собственной дерзости и бесстрашия». Видимо, было и то, и другое. Тоска распаляла дерзость, непостижимое ввергало в отчаяние. Великие души, даже отказываясь от свершений, остаются великими. Мережковский со знанием дела заявлял, что «если эмигрантская литература дала Поплавского, то этого одного достаточно для ее оправдания на всех будущих судилищах». Да и кто мы такие, чтобы судить русского Гамлета? Не он ли явился, дабы судить всех нас, «ярких, жадных, грубых»?

Но растворяясь в сиреневом небе Валгаллы,
Гамлет пропал до наступления дня.
Subscribe

  • Самая страшная антиутопия XX века

    Между прочим, самая страшная антиутопия XX века — это не "Мы", не "1984" и даже не "451 по Фаренгейту". Это история об эксах, придуманная Сигизмундом…

  • Борис Рыжий

    Двадцать лет назад, 7 мая 2001 года, покончил с собой уральский поэт Борис Рыжий. Уйти весной, в мае, это какое-то особое мужество. С Борисом я…

  • Wake up, Neo!

    Продолжаем размышлять на тему, почему "Матрица" оказывает такое колоссальное воздействие на зрителя. В этот раз остановимся на кадре, где Нео…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments