Последний гипербореец (hyperboreus) wrote,
Последний гипербореец
hyperboreus

Categories:

О героизме

П. А. Сапронов. Феномен героизма. — СПб., Гуманитарная академия, 2005 г.



Прежде всего это очень глубокое исследование, посвящённое героизму и смежным темам: судьбе, сакральному, трагическому. Давно мне не приходилось встречать у современного отечественного автора такой умный анализ, такую изощрённую диалектику. Последний раз это было, кажется, с книгой «Антропология мифа» А. Лобка. Не перевелись, значит, ещё философы на Руси. Не все продались постмодерну с отягчающими. Так что смело могу рекомендовать «Феномен героизма» тем, кто хочет понять, не только кто таков герой и почему он таков, но и глубинные основания культуры вообще, обычно скрытые за пёстрой обёрткой бесконечных текстов и интерпретаций.

У этой книги нет недостатков — и тем не менее они есть. Но обусловлены они исключительно объёмом. Да, пятисот страниц автору решительно не хватило, чтобы охватить феномен героизма с достаточной полнотой. Будь это немец, он бы написал два, три тома. Но на русский это скорее всего бы не перевели. Так что автора ни в коем разе винить нельзя. Просто тема такая увлекательная, что хочется читать о ней больше и больше. Словно приподнимаешься над затхлым, дурманящим смогом обыденности и набираешь полные лёгкие холодного горного ветра, прочищающего мозги и дарящего понимание.

Поскольку я сейчас пишу не рецензию (она закончилась на первом абзаце), а скорее маргиналии к книге, я позволю себе кратко наметить темы, которые автор по тем или иным причинам обошёл вниманием, и дать беглый (и, разумеется, насквозь субъективный!) на них взгляд. Прежде всего, как отмечает сам автор, в его книге не хватает анализа японского, индийского и кельтского героизма (при имеющихся греческом, римском, германском и русском). Что касается кельтского, то он, пожалуй, сближается с германским героизмом индивидуального самоутверждения, с той лишь разницей, что смерть кельтского героя обставлена таким количеством нарушенных знамений и запретов, что исчезает какое-либо подобие её свободного выбора и герою остаётся только соглашаться с тем, что «дело — табак», и идти до конца.

Японцам, как и германцам, свойственна верность своему вождю-сюзерену, а также сёгуну как первому самураю среди них. Не менее важен для них долг чести, сближающий их уже с наследниками германских героев — рыцарями, и ритуальное самолюбование, проявляющееся в дуэлях по самому ничтожному поводу, как у европейских дворян. Но самое безмерное в них — превышающее всякое разумение презрение к смерти, позволившее выбрать в качестве героического финала такое ужасное самоубийство, как сэппуку, причём сочинением предсмертного стиха или безмятежным созерцанием окружающей природы самурай как бы отодвигает собственно вспарывание живота на второй план, делает его словно мимоходом, ведь главная победа уже свершилась в духе.

Самая интересная версия героизма у индийцев. Если у греков судьба — это силы хаоса, вторгающиеся в гармонично устроенный космос, то для жителя Индостана хаосом будет сам мир как таковой, участвующий в бессмысленной и безостановочной «мельнице перерождений», сансаре. Соответственно, победа над судьбой случится не в миг героического самообожествления (что боги, они тоже подвержены сансаре), а на пути полного от мира освобождения — угасания в Брахмане, ухода в нирвану. Но это «самообрахманивание» — ещё выше самообожествления! По сути, на индийском (особенно на буддийском) материале перед нами предстает настоящий герой-святой, которого не знало христианство: уповающий на свои силы, полноценно действующий, но не стремящийся к плодам своих деяний и, стало быть, выходящий из-под зависимости от них, а в итоге возносящийся превыше богов и судьбы.

Свой исторический обзор эволюции (или деэволюции, как посмотреть) героизма Сапронов заканчивает романтизмом. Тем самым из-под его анализа ускользает такой бурный всплеск героизма, каковым ознаменовалась первая половина двадцатого века, эпоха коммунизма, фашизма и разных вариантов национализма. Всякому известно, каких размахов достиг культ героев в то время в Германии и Советском Союзе. Тут интересно многое. И типологическая близость проявлений советского и национал-социалистического героизма при всём несходстве их идеологий, и впервые в истории сближение героизма с техникой как средством победы над судьбой, что заставляет вспомнить такую полузабытую фигуру, как герой-маг, и всеобщий оптимизм и утопизм, вообще-то традиционному героизму совсем не свойственные.

В связи с последним пунктом удобно ввести следующее разделение. Классический героизм есть по преимуществу героизм фаталистический. Силы судьбы при жизни непреодолимы. Герой торжествует или в краткий мир героической смерти, или уже в посмертном освобождении. Он может (и хочет) надеяться на славу у потомков, но никак не на их, потомков, окончательную над судьбой победу. С эпохи Ренессанса (и автор это отмечает) появляется героизм оптимистический, с верой, что герои не просто умирают поодиночке, но своими подвигами способствуют грядущему укрощению судьбы и даже сейчас одолевают её как бы кумулятивным авансом. Не важно, что берётся за исходное основание: силы ли разума, могущество техники, коллективное сплочение или даже творческий гений художника — важно, что это придаёт герою дополнительные силы, избавляет от одиночества, осеняет верой в то, что борьба его не забудется не потому, что она безмерна, а потому что бесценны её результаты и достижения. Это героизм модернистский, утопический.

И вот этот последний момент позволяет несколько снизить пафос героизма. Он, собственно, уже снижается и в классическом его изводе. К сожалению, наш автор не затронул такой существенный аспект, как влияние на героизм веры в посмертное существование (в любых её формах: Аид, рай, Вальхалла, метемпсихоз, даже нирвана). Если, как пишет Лукан, кельтские воины не страшились смерти, так как «смерть была для них лишь серединой долгой жизни», если самурай, совершив грехи в этой жизни, надеется на «благо в грядущей», то не является ли это своего рода психологической уловкой, позволяющей герою по сути обманом ослабить непомерную хватку судьбы, задрапировать тот невыносимый абсурд, с которым она надвигается на героя, уничтожая его? Аналогичным вариантом такой уловки будет и вера модернистского героя в его посмертную значимость для народа и человечества. А что же тогда будет подлинным, безупречным, наиболее возвышенным героизмом? Видимо, честное, хотя и ужасающее прощание с подобными уловками, чистое сознание, что смерть отменит тебя раз и навсегда, полностью и без остатка, без надежды и воздаяния, что бы ты ни делал и ни говорил, — то есть предстояние тотальному небытию и абсурду в их наиболее зловещем, обезбоженном и обесчеловеченном виде — словом, смерть в абсолютном одиночестве, без единого свидетеля или потомка на целую вселенную, без каких-либо ожиданий и даже вспоминаний, будто бы ты и не существовал, и не существуешь, и, уж конечно, никак не будешь существовать, — и вот только тогда, только такая героическая смерть.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments