Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Инь-Ян

«Этот антисемит Хайдеггер»

На "Горьком" - моя рецензия на книгу Ди Чезаре "Хайдеггер и евреи. По страницам «Черных тетрадей»"



«Слава» одного из крупнейших мыслителей современности Мартина Хайдеггера выходит далеко за пределы университетских аудиторий и узкого круга любителей философии. Причины тому: его девятимесячное ректорство во Фрайбургском университете во время нацистского режима, участие в национал-социалистической партии вплоть до 1945 года и, наконец, знаменитое «молчание» после войны, знаменующее собой «отказ» каяться и признавать ошибки. Одному этому молчанию посвящены сотни книг и статей. Едва пыл полемики поугас, как масла в огонь подлило начавшееся в 2014 году издание «Черных тетрадей» — нескольких томов философских заметок Хайдеггера, которые он вел с 1930-х годов и в которых обнаружились прямые антисемитские высказывания. С такими выражениями, как «оевреивание», «мировое еврейство» и «евреи с их ярко выраженным даром расчетливости», обвинять Хайдеггера стало куда проще, оправдывать — почти самоубийственно, а понимать — надо ли? Итальянский профессор Донателла Ди Чезаре — одна из немногих, кто считает, что надо. Впрочем, и «пониманием» можно оказать медвежью услугу, оказавшись не на высоте понимаемого. Поэтому с ее книгой еще нужно разобраться.
Инь-Ян

Семеро против бытия

На Горьком - моя рецензия на экзистенциальный роман шведского писателя Стига Дагермана "Остров обреченных"



Рассказывают, что знаменитый суфийский мудрец аль-Газали советовал тех, кто верит в благое устройство мира, бить палками по пяткам до тех пор, пока они свое мнение не поменяют. Так это или нет, но к героям шведского писателя Стига Дагермана болезненное наказание фалакой применять точно излишне — весь мир для них жесток и преступен, абсурден и бесчеловечен, равнодушен и слеп. Жить для них — это быть ногтем на ноге ничем не примечательного мира-великана, ногтем, весь смысл которого в том, чтобы быть когда-нибудь срезанным. Пусть так, согласились бы мы вслед за Паскалем, зато ноготь-то мыслящий! Именно это, возражает Дагерман, и делает его самым несчастным, самым казнимым в мире существом.
Инь-Ян

Как Владимир Сорокин разочаровался в постмодернизме и полюбил волшебную сказку

На Горьком - моя рецензия на "еще один" роман Сорокина "Доктор Гарин"



С миром «Доктора Гарина» мы уже знакомы по «Теллурии» и «Манараге». Здесь к середине двадцать первого века случилось несколько войн, часть Европы захвачена моджахедами, Россия развалилась на пестрые лоскутки регионов, по которым странствуют китайцы и прочие вольные люди, а технологии продолжают совершенствоваться, порождая великанов и карликов, живородящую материю, умные вещи и мягкую технику. Но главное, что это мир децентрированный, деидеологизированный, деполитизированный. Политики, к которым мы привыкли, все эти Владимиры, Борисы, Дональды, Сильвио, уже не определяют судьбы людей. Теперь они комичные пациенты психиатрической лечебницы или цирковые трюкачи. Конечно, это не значит, что боли и абсурда в мире стало меньше, но одним абсурдом меньше стало точно. В будущем по Сорокину исчез диктат идей, террор государственной или церковной пропаганды, тоталитаризм властной иерархии, замыкающей все на себя. «Мир стал человеческого размера», констатирует бригадир теллуровых плотников. На обломках идеологий воспряли здоровые телесные импульсы. Герои «Доктора Гарина» много и хорошо кушают, пьют, занимаются сексом, с удовольствием пускают газы, мочатся и т. п. «Нынче тело правит человеком», замечает списанная в утиль political being Ангела. Но, по Сорокину, получается, что не столько правит, сколько освобождает. Ведь чувства доктора Гарина к его возлюбленной Маше, прежде всего, не зов плоти, а веление сердца.
Инь-Ян

Робот в тридцать пять человеческих сил: наше будущее по Эрнсту Юнгеру

На Горьком — моя рецензия на роман Эрнста Юнгера "Стеклянные пчелы".


(Обложки первого издания книги на немецком языке, а также английского, французского и русского изданий)

Но что же делать, есть ли какой-то выход? Один из товарищей Рихарда по военной школе, «немного нервный юноша» по имени Лоренц, был своего рода анархо-примитивистом, считавшим, «что машины — источник всех зол. Он мечтал взорвать все фабрики, заново поделить землю и превратить страну в земледельческую империю, где все будут гармоничны, благополучны, здоровы и счастливы». Лоренц быстро осознал утопичность своей идеи, но как человек искренний и благородный жить с этим осознанием не мог и покончил с собой. И хотя Рихард считает, что мы все в каком-то смысле «вслед за Лоренцом выпрыгнули из окна», такой в общем-то героический путь видится ему не соответствующим наступившей эпохе. Сегодняшний героизм — в том, чтобы проиграть, испытывать боль и сомнения, жить незаметно, найти себя в собственном несовершенстве. Бесстрашный «искатель приключений» Эрнст Юнгер, кавалер высшего ордена доблести, получивший в мясорубках Первой мировой четырнадцать ранений, учит нас, что золотые чемпионские кубки пусты и только в разбитых черепках еще теплится человечность.
Инь-Ян

Русский канон

На "Западный канон" Блума я писать рецензию не собирался, но пару слов сказать надобно. Прежде всего это странная книга, в которой правильное возмущение автора по поводу текущей повестки в западном литературоведении, которое чрезмерно и вульгарно политизируется, социологизируется и феминизируется, сочетается с не менее возмутительной вульгарной психологизацией самого Блума, который хоть и декларирует свой высокий эстетизм, то и дело сворачивает на рельсы любимого Фрейда и рассматривает, скажем, сочинения Уитмена через призму его онанизма, Пруста - через его скрытый гомосексуализм и т. п. Поэтому в центре Канона у Блума Шекспир, бывший непревзойденным до сих пор мастером в изображении характеров, которыми, собственно, и "создал нас самих как западных людей". Характеры, быть может, но ведь есть еще и идеи, которые тоже нас лепят, а здесь равных Платону и Аристотелю нет.

Еще Блум, конечно, крайне субъективен в составлении Западного канона. По сути, это его личная версия, он и не пытается устанавливать консенсус с другими версиями Канона, даже классическими, проверенными временем. Поэтому у него Фрейд ("эссеист, равный Монтеню") главенствует над Ницше, чье главное и эпохальное произведение "Так говорил Заратустра" вообще не включено в Канон (мол, "восхитительный провал"). Причем тот же "Заратустра" отвечает всем критериям канонического по Блуму: странность, оригинальность, неослабевающее влияние на последователей, которое они сами нехотя признают. Неудивительно, что уже саму эту книгу Блума ждал "восхитительный провал" и она мало на что повлияла.

Естественно, нас, как русских читателей, интересует та часть Канона, которую можно назвать Русским каноном. Кого Блум нам предлагает? Тут тоже есть сюрпризы, главным образом, негативные.

Вот полный список Русского канона по Блуму:

Collapse )
Инь-Ян

Речи мелких людишек

Поистине, и консерваторы могут оказаться бесстрашными революционерами! Читая "Западный канон" Гарольда Блума, поневоле сочувствуешь этому рыцарю-идеалисту, вышедшему в одиночку на безнадежное сражение с намного превосходящим силою и хитростью врагом. Блум защищает старые ценности: чистое искусство, эстетическое наслаждение от чтения, классических писателей, проверенных временем и вечностью, — против, как он выражается, "новых комиссаров": феминистов, афроцентристов, леваков всех мастей, всех, кто считает, что классическая литература есть мистификация, созданная "Мертвыми Белыми Мужчинами-Европейцами", дабы поработить, связать, напустить дыма в глаза, и кто призывает к ее переоценке, низвержению и тотальной замене писаниями "новых апостолов", конечно, расово и гендерно правильных. Блум знает, что они победили, но надеется, что ненадолго.

Впрочем, Блум немного лукавит, сам слегка перетолковывая европейских классиков на свою сторону. Так уж вышло, что башня из слоновой кости очень редко прельщала западного писателя. Со времен столь любимого Блумом Шекспира западный автор неспроста сочинял сюжетную прозу и отдавал ей предпочтение перед бессюжетной. В сюжетной прозе — наряду, разумеется, с эстетической составляющей, о чем наши гении никогда не забывали, достигнув небывалых высот, — присутствовали и линии развлекательного и поучающего характера. Таким образом, классический западный писатель брал на себя важную (по его мнению) задачу просвещения, поучения и воздействия на массового читателя, для чего сюжет просто необходим. Поэтому сегодня подходить к западному канону чисто эстетически — значит, лукавить и обеднять классиков. У "новых комиссаров", надо признать, есть свои резоны "сбрасывать классиков с парохода современности", если их поучения кажутся устаревшими и неприемлемыми.

Насколько легче было бы Блуму, будь он китайцем и пиши он о китайском каноне! Вот где царство чистого искусства и абсолютной эстетики! Китайская высокая проза (вэнь) бессюжетна, она полностью подчинена форме, что и позволяет воспринимать ее прежде всего эстетически. В ней сливаются воедино эстетика стиля (ритм, рифма, подбор и игра слов, организация текста), эстетика традиции (уместное цитирование предшественников, а лучше намек и иносказание) и эстетика изображения (каллиграфия). Все же прочее — сюжетные новеллы, байки, даже романы — это низкая проза, сяошо (буквально "речи мелких людишек"). Конечно, и там есть гениальные вещи: расказы Пу Сунлина, "Троецарствие", "Сон в красном тереме" и др. — но канона они ни в коем разе не составляют, в лучшем случае подканонье. С этой точки зрения подавляющее большинство западных сочинений — увы, "речи мелких людишек". Неудивительно, что как раз "мелкие людишки" (или, как их называет Блум — "лемминги") так беспокоятся о западном каноне. Об китайский канон они бы зубки сразу пообломали, там им грызть нечего.
Инь-Ян

Поэт, каллиграф, чиновник

Знакомьтесь: Шэнь Чжэн-чжи (1850-1922) — поэт, каллиграф, филолог, чиновник старого Китая. Чиновник хоть и высокопоставленный, но вполне рядовой. По крайней мере, только в китайской Википедии о нем краткая справка. Однако посетивший его в Шанхае в 1911 году европейский путешественник граф Кайзерлинг, после беседы с ним, рассыпается в комплиментах, называя его истинно благородным человеком по Конфуцию, "образом человеческого совершенства", воплотившем в себе "богатую натуру и еще более совершенную культуру".



Заинтересовавшись подобной характеристикой, я решил глянуть на списки чиновников старого Китая.
Хэ Шао-цзи (1799-1873) — поэт, каллиграф, коллекционер и знаток старых печатей, чиновник.
Чжао Чжи-цянь (1829-1884) — поэт, каллиграф, художник, начальник уезда.
У Да-чэн (1835-1902) — поэт, каллиграф, художник, крупнейший знаток древних надписей, занимал высокие гражданские и военные посты.
У Чан-ши (1844-1927) — поэт, каллиграф, художник, судья.
И так далее...

Каждый сдавал многоступенчатые экзамены кэцзюй, пока не получал высшее административное звание цзиньши. Некоторые современные исследователи называют государственный строй старого Китая воплощенной меритократией, то есть правлением достойных. Глядя на разнообразные и высококультурные занятия чиновников, это не кажется преувеличением. Зато кажется другое: мы с нашей глобальной демократией идем куда-то не туда. Кто становится чиновниками и правителями в нашем мире? Уж точно не поэты и каллиграфы. И дело даже не в том, что во многих странах не развиты традиции демократии и на высоких постах неизменно оказываются какие-нибудь проходимцы и демагоги, — и в США президенты и сенаторы — отнюдь не поэты и каллиграфы. Кайзерлинг правильно замечает, что при демократии народ выбирает того, кто близок и равен ему, из кожи вон вылез, чтобы понравиться и стать своим в доску, а это уж точно не какие-то кабинетные умники, витающие в эмпиреях. В результате наверху оказываются отнюдь не "образцы человеческого совершенства". Чтобы они там все не развалили, общество вынуждено защищаться. Для этого оно создает все более громоздкий и сложный аппарат, в котором вместо выдающихся людей требуются люди-функции, люди-винтики. Знаменитый ленинский тезис о кухарке, управляющей государством, — это ведь не в пользу кухарки, которую якобы способна вырасти до настоящего государя, а о такой системе, в которой не важны личностные данные, важен только пост. Всеобъемлющий государственный аппарат, конечно, в какой-то степени защищает от произвола то и дело прорывающихся наверх проходимцев, умеряя их аппетиты, но и не менее эффективно отрезает от решений людей действительно выдающихся, попросту в них не нуждаясь, их в расчет не принимая. Ну а они и не рады стараться, уходя в частную жизнь.

Конечно, можно еще возразить, что современное общество много сложнее даже старого Китая, сейчас нужны не поэты и каллиграфы, а настоящие матерые управленцы, менеджеры. Но в том то и дело, что для таких "эффективных менеджеров" главное это управлять, а чем: производством, денежными потоками, людьми — неважно. Тогда как разница существенна: управление людьми — это особый тип управления, в котором акцент надо бы ставить на втором слове, а не на первом. Человечность (жэнь) — эта базовая характеристика конфуцианского чиновника — менее всего подходит к нынешнему управленцу. И вот что вполне поняли старые китайцы еще пару тысячелетий назад: человечность — это не та характеристика, что, подобно таланту или тем более специальности, может быть односторонней, гипертрофированно увеличенной в ущерб всему прочему. Нет, это особенность всесторонне развитого человека. Такое всестороннее развитие как раз и включает в себя поэзию, каллиграфию, прочие кабинетные учености, предполагает их и полагается ими. Не обязательно достигать в этих ученостях заоблачных высот, быть первым из первых, жертвуя остальным, — наоборот, это даже излишне, так как ведет все к той же гипертрофированности, односторонности, в пределе — мании, которая, вместо того чтобы возвышать, порабощает человека, делает из него функцию его способностей (на Западе об этом хорошо известно). Именно с точки зрения Запада, совет не быть в чем-то лучшим из лучших выглядит странным, ведь здесь как раз все заточено на абсолютный успех, пусть в малом, на "15 секунд славы" — но для человечности куда важнее гармоничное всестороннее развитие, для которого поэзия, каллиграфия, живопись, изучение старинных диковинок — не самоцель, а вехи и условия, элементы самосовершенствования. А у совершенствующихся людей — и общество само собой совершенствуется. По крайней мере, очеловечивается.
Инь-Ян

Шаманы, мистики, просветленные: забытые истоки западного человечества

Отрецензировал для Горького книгу Д. Ермакова "Боо и бон. Древние шаманские традиции Сибири и Тибета в их отношении к учениям центральноазиатского будды"

Книга не совсем научная, но интересные идеи и факты есть. Вообще, чем глубже погружаешься в Восток, тем он интереснее и глубже Запада.



Представляется, что много тысячелетий назад в обширных евразийских степях племена, которые впоследствии положили начало индоевропейским, монгольским и тюркским народам, переживали серьезную мировоззренческую революцию. Тогда как одни продолжали чтить безличный верховный принцип, на котором держится мир, другие испытывали необходимость его персонифицировать, превратив в бога-личность, чтобы иметь возможность вступить с ним в диалог. С тех далеких пор человечество в своем поиске предельных духовных оснований движется двумя путями: стремится к познанию и осуществлению или истинной Личности (истинного Человека), или истинной Реальности (истинного Бытия). Первый путь более характерен для Запада (точнее, для семитских и индоевропейских народов), второй имеет преимущество на Востоке (охватывая регионы распространения буддизма, даосизма, бона и шаманизма, о которых и идет речь в книге Ермакова). Запад, увлеченный совершенствованием личности, настолько доверяет окружающему миру, что считает возможным преобразовывать его, как заблагорассудится; напротив, Восток проблематизирует феноменальную реальность, а с ней и феноменального человека, усматривая в них лишь неподлинные (а потому не вызывающие интереса) формы некоего невыразимого бытия. Последним делом будет сталкивание двух фундаментальных траекторий лбами с целью выяснить, кто прав или нет. Ведь сегодня, как никогда раньше, у нас есть возможность если не синтеза, то по крайней мере вдумчивого осмысления обоих путей. Воспользуемся же этим, пока не заросли оба.
Инь-Ян

«Две шаги налево, две шаги направо»: Как энтропия и эволюция вытанцовывают судьбу нашей Вселенной

На Горьком - моя рецензия на свежую книжку Б. Грина "До конца времен. Сознание, материя и поиски смысла в меняющейся Вселенной".



В названии цитата из некоего гражданина Кровостока — поставленная редакцией. У меня был Аркадий Северный :)
Также редакция сняла самый первый абзац, посчитав его неконкретным. Я не возражаю, но ничто не мешает мне запостить его здесь.

Когда в девяностых ошеломленного русского читателя нагнал девятый вал мировой литературы, не все, наверное, заметили, что в этом потопе совершенно пропала научно-популярная книга. Такие знаковые для науч-попа советские издательства, как «Прогресс», «Мир», «Наука», переживали не лучшие времена, да и читателя, видимо, больше тянуло на запретную дотоле гуманитаристику. Лишь в двухтысячных ситуация начала исправляться, и сейчас мы, так или иначе, имеем возможность знакомиться с лучшими публикациями по астрофизике, биологии, когнитивным наукам практически одновременно с их выходом на Западе, разве что с учетом задержки на перевод и редактуру. Уже никого не удивляет, что книгу, изданную в Америке в начале 2020-го, в конце того же года можно было приобрести в России. Именно это и произошло с новой работой известного физика и популяризатора Брайана Грина «До конца времен», что, кроме всего прочего, вселяет уверенность, что мы оказываемся на самой передовой науки и «истина где-то рядом».

Далее на Горьком...
Инь-Ян

Осмысляя скорую смерть

Брайан Грин в своей недавней книжке "До конца времен. Сознание, материя и поиски смысла в меняющейся Вселенной" вспоминает, как ему из аудитории задали неожиданный вопрос: "Какая новость подействовала бы на вас сильнее: что у вас остался год жизни или что через год Земля будет уничтожена?" Грин сразу не нашелся что ответить, но, поразмыслив позднее, он пришел к выводу, что однозначным ответом на этот вопрос будет выбор второго варианта.

Вот как он пишет: "Если мой собственный близкий конец повысил бы для меня интенсивность жизни, одарил значимыми моментами, которые в противном случае могли утонуть в рутине повседневности, то размышления о конце целого биологического вида вызывают противоположный эффект и порождают чувство тщеты. Захотел бы я снова встать утром и заняться физикой? Стал бы я дописывать начатую книгу? Отправил бы детей в школу? Все вокруг показалось бы бессмысленным".

Эта реакция понятна, но мне она кажется не до конца продуманной. Если пристальнее заглянуть в человека, легко найти противоположную позицию. Моя личная скорая кончина делает мою оставшуюся жизнь столь бессмысленной и невыносимой именно потому, что никому до этого нет дела: остальные-то живут дальше как ни в чем не бывало. Весь мир продолжает существовать как ни в чем не бывало, как будто меня и не было, как будто я и не жил вовсе, как будто я уже умер давно, надежно забыт и вообще был не нужен. Человечество продолжит существовать: познавать, развиваться, развлекаться — кажется, еще целую вечность лет. Вот что угнетает много более самого по себе ухода.

Напротив, знание совместного конца, даже доступное только мне одному, меняет принципиально мое отношение к этому. Умирать вместе вообще легче — это культурный факт, — вдобавок такое знание наделяет меня "элитным" статусом тайного пророка. Только я знаю о всеобщем конце — это позволяет мне тайно или явно сочувствовать всем остальным — вместо того чтобы самому быть объектом отвратительного сочувствия. Как носитель тайного знания, я возношусь выше прочих — они погибнут и не знают об этом, я, хоть и погибну, но знаю. Но даже если я скажу им об этом, ситуация все равно неизмеримо выигрышнее для меня: погибнут все — стало быть, моя смерть — не случайная нелепость, но часть мировой истории, элемент судьбы всего человечества, выход на сцену в подлинной трагедии, а не в пошлой комедии. А быть причастным к подобному исходу — разве не существо всех литературных и кинематографических апокалипсисов, концов света, гибелей богов? В этом и только этом я могу найти смысл моей смерти — которая иначе абсолютно бессмысленна в персональном, обособленном варианте. Поэтому это не эгоизм — это осмысленность.