Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Инь-Ян

Из Шарабан-Мухлюева

Вот такая подборка афоризмов из нового Шарабан-Мухлюева Пелевина.
Негусто, конечно..

```
Мир — это тир, люди в нем не актеры, а мишени.
```
За хохот над женской бородой стали лишать средств к существованию.
```
Для социальной гармонии важно не только дать людям надежду. Еще важнее у всех на глазах кого-то ее лишить.
```
Когда все общество садится на информационную диету, определяемую олигархией, демократия превращается в ее диктатуру независимо от того, насколько честно проводятся выборы.
```
Продукт западного художника превратился в засиженную тремя парткомами стенгазету, мимо которой лучше было проходить не глядя, как делали советские обыватели: понятно было, что внутри — линия партии плюс чье-то желание оседлать ее с профитом.
```
Западные художники без рефлексии подхватывали любую идеологическую директиву — как глисты, наперегонки спешащие навстречу каловым массам, чтобы вырвать у судьбы главный капиталистический приз: право остаться в организме еще на день…
```
Трагедия и подвиг русского народа как кормовая база семьи Михалковых.
```
У людей всегда была такая религия — сдохни ты сегодня, а я завтра…
```
Долгое время женщин пенетрационно угнетали, и сознательные молодые мужчины должны добровольно участвовать в утверждении их новой гендерной роли. Раз существовал негативный перекос в одну сторону, сегодня необходим позитивный в другую. — Я-то понимаю, вот жопа никак не может. Она у меня реакционная.
```
Единственное преступление на нашей планете — слабость. Проиграл — ты военный преступник и массовый убийца. Победил — Александр Великий.
```
Русские научные школы, как вы знаете, веками сохраняются на подножном корму, спасибо им за это от Родины.
```
По закону холопы должны были постоянно ходить в масках вне зависимости от эпидемиологической обстановки.
Инь-Ян

Об эвтаназии

Интересная цитата из книги Сергея Мохова "История смерти. Как мы боремся и принимаем".

«Фактически оказывается, что формула „каждый может выбрать — жить или умереть” относится только к тем, кто в силу личностных качеств, социального и экономического положения способен принимать подобные решения и нести за них ответственность. Иными словами, решение умереть достойно может принять только человек с определенными ценностями, образованием, статусом и взглядами на мир. Анализ данных по ассистированному самоубийству в США за последние 20 лет показал, что почти 85 % выбравших эвтаназию — белые американские представители среднего класса, причем большинство из них — мужчины».

Пока нельзя сравнить с Японией, где активная эвтаназия запрещена, однако, по результатам опросов, 70 % респондентов одобрительно относятся к эвтаназии.
Инь-Ян

«Этот антисемит Хайдеггер»

На "Горьком" - моя рецензия на книгу Ди Чезаре "Хайдеггер и евреи. По страницам «Черных тетрадей»"



«Слава» одного из крупнейших мыслителей современности Мартина Хайдеггера выходит далеко за пределы университетских аудиторий и узкого круга любителей философии. Причины тому: его девятимесячное ректорство во Фрайбургском университете во время нацистского режима, участие в национал-социалистической партии вплоть до 1945 года и, наконец, знаменитое «молчание» после войны, знаменующее собой «отказ» каяться и признавать ошибки. Одному этому молчанию посвящены сотни книг и статей. Едва пыл полемики поугас, как масла в огонь подлило начавшееся в 2014 году издание «Черных тетрадей» — нескольких томов философских заметок Хайдеггера, которые он вел с 1930-х годов и в которых обнаружились прямые антисемитские высказывания. С такими выражениями, как «оевреивание», «мировое еврейство» и «евреи с их ярко выраженным даром расчетливости», обвинять Хайдеггера стало куда проще, оправдывать — почти самоубийственно, а понимать — надо ли? Итальянский профессор Донателла Ди Чезаре — одна из немногих, кто считает, что надо. Впрочем, и «пониманием» можно оказать медвежью услугу, оказавшись не на высоте понимаемого. Поэтому с ее книгой еще нужно разобраться.
Инь-Ян

Как Владимир Сорокин разочаровался в постмодернизме и полюбил волшебную сказку

На Горьком - моя рецензия на "еще один" роман Сорокина "Доктор Гарин"



С миром «Доктора Гарина» мы уже знакомы по «Теллурии» и «Манараге». Здесь к середине двадцать первого века случилось несколько войн, часть Европы захвачена моджахедами, Россия развалилась на пестрые лоскутки регионов, по которым странствуют китайцы и прочие вольные люди, а технологии продолжают совершенствоваться, порождая великанов и карликов, живородящую материю, умные вещи и мягкую технику. Но главное, что это мир децентрированный, деидеологизированный, деполитизированный. Политики, к которым мы привыкли, все эти Владимиры, Борисы, Дональды, Сильвио, уже не определяют судьбы людей. Теперь они комичные пациенты психиатрической лечебницы или цирковые трюкачи. Конечно, это не значит, что боли и абсурда в мире стало меньше, но одним абсурдом меньше стало точно. В будущем по Сорокину исчез диктат идей, террор государственной или церковной пропаганды, тоталитаризм властной иерархии, замыкающей все на себя. «Мир стал человеческого размера», констатирует бригадир теллуровых плотников. На обломках идеологий воспряли здоровые телесные импульсы. Герои «Доктора Гарина» много и хорошо кушают, пьют, занимаются сексом, с удовольствием пускают газы, мочатся и т. п. «Нынче тело правит человеком», замечает списанная в утиль political being Ангела. Но, по Сорокину, получается, что не столько правит, сколько освобождает. Ведь чувства доктора Гарина к его возлюбленной Маше, прежде всего, не зов плоти, а веление сердца.
Инь-Ян

Самая страшная антиутопия XX века

Между прочим, самая страшная антиутопия XX века — это не "Мы", не "1984" и даже не "451 по Фаренгейту". Это история об эксах, придуманная Сигизмундом Кржижановским примерно в 1926 году. Правда это не отдельная книга, а вставная новелла в повести "Клуб убийц букв", что и является причиной ее малоизвестности.


(обложка российского панк-нойз-проекта "Убийцы букв" — подходящая музыка для этой жуткой антиутопии)

Некий биолог-аноним вывел бактерию-виброфага, которая способна рассекать связь между нервной и мускульной системами человека, тем самым перехватывая управление телом на себя. В свою очередь, управление этими бактериями взял на себя инженер Тутус, изобретя иннерватор — машину, излучающую особые волны, настраивающие работу виброфагов на нужный лад. Отладив технологию, Тутус предложил правительствам нескольких стран кардинальное решение проблемы душевнобольных, с одной стороны, нехватки рабочих рук — с другой. Кое-где, испытывая недостаток финансов, заинтересовались: и вскоре обработанные виброфагами и подключенные к центральному иннерватору зашагали по земле первые эксы — "экстериоризаторы, этические механомашины", люди-зомби, управляемые не изнутри, волей и внутренними импульсами, а целиком извне, импульсами внешними (отсюда ex).

Эксперимент был признан чрезвычайно успешным: эксы хотя и были способны лишь на простые работы, зато делали их беспрекословно, не требуя ничего, кроме элементарной пищи. Однако со временем возмутилась общественность: под лозунгом "даже сумасшедшие имеют право на свое сумасшествие" начались митинги, протесты. Но власти уже почувствовали вкус к дешевой рабочей силе; в правительстве победила радикальная партия и оппозиционеры стали исчезать один за другим, позже появляясь как... эксы. Тут кстати в лабораториях было синтезировано вещество инит, дающее иммунитет к виброфагам. Это позволило Тутусу и прочим радикалам начать план по превращению всего человечества в послушные эксы. Был налажен массовый выпуск дешевых консервов на экспорт, которые были заражены виброфагами. Гигантские толпы эксов тем временем строили новые, все более и более мощные иннерваторы, чье излучение теперь охватывало весь земной шар. В итоге мировая политическая система пала и возникло единое мировое государство Эксиния, управляемое горсточкой иммунизированной элиты.

И все было бы хорошо, но в поведении эксов стали замечать странности. Они отклонялись от запрограммированных путей, портили инструменты, с которыми работали, погибали. Было принято решение отключить один из иннерваторов, самый старый, чтобы проверить его. Хотя пришлось пожертвовать несколькими миллионами подключенных к нему (они почти мгновенно погибли), никаких поломок не обнаружили. Тогда Тутус предположил, что что-то происходит с психикой эксов, их внутренним миром, который был полностью изолирован от мира внешнего и предоставлен самому себе. К нескольким эксам применили препарат инит: очистившись от виброфагов, они оказались полными безумцами: абсолютная изоляция закономерно свела их с ума. В правительстве осознали, что они "окружены миллионами умалишенных, эпилептиков, маньяков, идиотов и слабоумных. Машины держат их в повиновении, но стоит их освободить, и все погибнет". Между тем случаи неповиновения и самоубийств росли, дальнейшие исследования показали наличие в мозгу "самовыключившихся" эксов некоторого количества вещества, в котором признали... инит. Видимо, мозг человека, лишившись возможности управлять телом и порабощенный виброфагами, начал самостоятельно синтезировать противоядие. Остановить этот процесс никому было не под силу. Конец был близок. Тогда Тутус и его сообщники решили, "пока миллионы безумий не прорвались к мускулам, свести игру на ничью". Они разом отключили все иннерваторы. Человечество, заключенное в темнице тела и уже давно ставшее безумным, теперь погибло и физически. Остались лишь незначительные группки людей, сумевших сбежать в труднопроходимые леса и совсем там одичавших. "Малочисленным инитам пришлось частью вымереть, частью слиться с этой человеческой фауной лесов". Ибо города и селения Земли были заражены смрадом миллионов гниющих тел...
Инь-Ян

Китайцы о европейской культуре

Путешествуя по старому Китаю в 1907 году, будущий знаменитый академик Василий Михайлович Алексеев сделал массу метких и любопытных наблюдений. В частности о том, как китайцы воспринимают европейскую культуру.

Китайцев поражает, как это Европа может жить Евангелием: "...ведь там обычные вещи, написанные без всякой учености, простым разговорным языком. Я читал — неинтересно, приторно, обыкновенно". Еще они считают, что искусство Европы не более чем фотография, что наши знаменитые певцы (Карузо, Шаляпин) — это тигры, рычащие в зверинце (так как поют они, по мнению китайцев, нетренированным голосом); что, например, "Евгений Онегин" — никакая не поэзия, потому что там воспевается какой-то больной дядя, подушки, лекарство...

Любопытно, что Алексеев здесь встает на сторону китайца! Он комментирует:

Библия читаема только потому, что вошла в мир путем пропаганды и проповеди. Секрет не в форме (утерянной) и не в содержании (скучном и для нас "детском"), а в заданном тоне. Суждение о Библии было направляемо общественном тоном. Никто не рискнул бы сказать: дрянь, макулатура, тощища!
Инь-Ян

Думаю, как всё закончить

Посмотрел "Думаю, как всё закончить" неизвестного мне режиссера Чарли Кауфмана.
Сразу подумал: такое мог снять только нью-йоркский еврей (по ассоциации с Вуди Алленом).
Глянул в Вики: ну так и есть. :-)
Удивительно, как в самом богатом и престижном городе появляются такие фильмы:
Беспросветно-печальные меланхолии о старости, увядании, распаде, болезненно-гнетущие воспоминания-возвращения в молодость, которые и надо бы закончить, но не получается, сожаления-фантазии о всех утерянных возможностях, промелькнувшей, как на экране, жизни, и голое одиночество, и страх перед тем, что несет тебя вперед, только вперед, в ненавистное будущее, заметающее твои следы в этом мире. И ни намека на хоть какое-то утешение. Ни намека.
Инь-Ян

Поэт, каллиграф, чиновник

Знакомьтесь: Шэнь Чжэн-чжи (1850-1922) — поэт, каллиграф, филолог, чиновник старого Китая. Чиновник хоть и высокопоставленный, но вполне рядовой. По крайней мере, только в китайской Википедии о нем краткая справка. Однако посетивший его в Шанхае в 1911 году европейский путешественник граф Кайзерлинг, после беседы с ним, рассыпается в комплиментах, называя его истинно благородным человеком по Конфуцию, "образом человеческого совершенства", воплотившем в себе "богатую натуру и еще более совершенную культуру".



Заинтересовавшись подобной характеристикой, я решил глянуть на списки чиновников старого Китая.
Хэ Шао-цзи (1799-1873) — поэт, каллиграф, коллекционер и знаток старых печатей, чиновник.
Чжао Чжи-цянь (1829-1884) — поэт, каллиграф, художник, начальник уезда.
У Да-чэн (1835-1902) — поэт, каллиграф, художник, крупнейший знаток древних надписей, занимал высокие гражданские и военные посты.
У Чан-ши (1844-1927) — поэт, каллиграф, художник, судья.
И так далее...

Каждый сдавал многоступенчатые экзамены кэцзюй, пока не получал высшее административное звание цзиньши. Некоторые современные исследователи называют государственный строй старого Китая воплощенной меритократией, то есть правлением достойных. Глядя на разнообразные и высококультурные занятия чиновников, это не кажется преувеличением. Зато кажется другое: мы с нашей глобальной демократией идем куда-то не туда. Кто становится чиновниками и правителями в нашем мире? Уж точно не поэты и каллиграфы. И дело даже не в том, что во многих странах не развиты традиции демократии и на высоких постах неизменно оказываются какие-нибудь проходимцы и демагоги, — и в США президенты и сенаторы — отнюдь не поэты и каллиграфы. Кайзерлинг правильно замечает, что при демократии народ выбирает того, кто близок и равен ему, из кожи вон вылез, чтобы понравиться и стать своим в доску, а это уж точно не какие-то кабинетные умники, витающие в эмпиреях. В результате наверху оказываются отнюдь не "образцы человеческого совершенства". Чтобы они там все не развалили, общество вынуждено защищаться. Для этого оно создает все более громоздкий и сложный аппарат, в котором вместо выдающихся людей требуются люди-функции, люди-винтики. Знаменитый ленинский тезис о кухарке, управляющей государством, — это ведь не в пользу кухарки, которую якобы способна вырасти до настоящего государя, а о такой системе, в которой не важны личностные данные, важен только пост. Всеобъемлющий государственный аппарат, конечно, в какой-то степени защищает от произвола то и дело прорывающихся наверх проходимцев, умеряя их аппетиты, но и не менее эффективно отрезает от решений людей действительно выдающихся, попросту в них не нуждаясь, их в расчет не принимая. Ну а они и не рады стараться, уходя в частную жизнь.

Конечно, можно еще возразить, что современное общество много сложнее даже старого Китая, сейчас нужны не поэты и каллиграфы, а настоящие матерые управленцы, менеджеры. Но в том то и дело, что для таких "эффективных менеджеров" главное это управлять, а чем: производством, денежными потоками, людьми — неважно. Тогда как разница существенна: управление людьми — это особый тип управления, в котором акцент надо бы ставить на втором слове, а не на первом. Человечность (жэнь) — эта базовая характеристика конфуцианского чиновника — менее всего подходит к нынешнему управленцу. И вот что вполне поняли старые китайцы еще пару тысячелетий назад: человечность — это не та характеристика, что, подобно таланту или тем более специальности, может быть односторонней, гипертрофированно увеличенной в ущерб всему прочему. Нет, это особенность всесторонне развитого человека. Такое всестороннее развитие как раз и включает в себя поэзию, каллиграфию, прочие кабинетные учености, предполагает их и полагается ими. Не обязательно достигать в этих ученостях заоблачных высот, быть первым из первых, жертвуя остальным, — наоборот, это даже излишне, так как ведет все к той же гипертрофированности, односторонности, в пределе — мании, которая, вместо того чтобы возвышать, порабощает человека, делает из него функцию его способностей (на Западе об этом хорошо известно). Именно с точки зрения Запада, совет не быть в чем-то лучшим из лучших выглядит странным, ведь здесь как раз все заточено на абсолютный успех, пусть в малом, на "15 секунд славы" — но для человечности куда важнее гармоничное всестороннее развитие, для которого поэзия, каллиграфия, живопись, изучение старинных диковинок — не самоцель, а вехи и условия, элементы самосовершенствования. А у совершенствующихся людей — и общество само собой совершенствуется. По крайней мере, очеловечивается.
Инь-Ян

Вера и интеллект

Нигде так не глубока пропасть между Западом и Востоком, как в отношении к вере. Западные люди (как верующие, так и нет) в своем большинстве почему-то считают, что вера — это некая альтернатива научному знанию, что вера борется с наукой за признание существования своего предмета, например, Бога, или Его творения, или Его откровения. Отсюда совершенно необходимое умаление веры там, где торжествует наука. Нелепо верить, если можно знать. В свою очередь, западная вера защищается совсем уж диким тертуллиановским обскурантизмом qua absurdum. Таким образом, западному человеку предлагается сделать однозначный выбор между патологически самоуверенным знанием и невротической, "дадаистской" верой — выбор, сам по себе столь же патологический и невротический, а потому в корне неверный.

На Востоке подобный подход к вере — удел разве что совсем уж дремучих людей. Куда более распространено понимание, что любая вера — не более чем инструмент. Индусу и в голову не придет ставить вопрос о достоверности его богов, поскольку в своем пределе они для него — лишь символы, указующие на неназываемую реальность. И если индус поклоняется каким-то конкретным формам, использует специфическую религиозную обрядность и придерживается традиционных словесных описаний — то только потому, что знает на собственном опыте, что именно это максимально способствует концентрации его душевно-духовных сил, направленных на самопознание и совершенствование (то есть выполняет не интеллектуальную, а йогическую функцию). Собственно, о подобных свойствах веры хорошо известно и на Западе среди людей деятельных и рискованных, для которых некоторые принципы служат аналогом чуть ли не религиозных догматов. Известно, с какой неколебимой уверенностью Наполеон и Бисмарк верили в Провидение — без таких тылов им вряд ли бы удались их великие свершения. К счастью для Наполеона и Бисмарка, они не были людьми, склонными к теоретизированию, — иначе размышление об истоках их "веры" начисто лишило бы их всякой уверенности. Получается, что западному человеку нужно или слепо верить — и тогда воротить горы, либо же скептически отрицать любую ценность веры — и отказывать себе в действенном инструменте психической концентрации. Для западного человека по-прежнему немыслим путь, которым прошел Рамакришна еще в девятнадцатом веке (и не он этот путь придумал): сознательно примерить на себя одежды разных вер, побывать в разное время то христианином, то мусульманином, то шиваитом, а то и вовсе опереться на материалистический атеизм — и не для того, чтобы остаться при одной истине, а для того, чтобы собрать позитивный духовный опыт со всех полей, перепробовать различные формы концентрации и познания, дабы продвинуться дальше, чем дает любая отдельная традиция. Удалось ли ему это? Конечно. Убедил ли он этим западного человека? Увы, нет. Западный человек и в веке двадцать первом предпочитает защищать или оспаривать дарвинизм, бытие Бога или чудотворность икон. То есть пребывать в плену сугубого интеллекта, забавляющегося бесконечным и бесполезным пинг-понгом. Насколько же, в свете всего сказанного, вера мудрее и полезнее интеллекта! Ей бы — быть ведущей, а ему — ведомым: в разумном обществе, в разумной душе.
Инь-Ян

О гуманизме мужественном и женственном

В полном глубоких мыслей "Путевом дневнике философа" Германа Кайзерлинга, немца по происхождению, но подданного русского императора, в 1911-12 годах совершившего кругосветное путешествие, есть и такие соображения, которые я бы назвал характерным отпечатком того модернистского мировоззрения, что владело эпохой сто лет назад:

Мы сегодня считаем, что этически оправданным является только то, что носит продуктивный характер: т. е. что заставить страдать — лучше, чем сострадать при условии, что страдание поднимает че­ловека в его развитии, что не считаться с чужими чувства­ми лучше, чем считаться, если эти чувства глупые и т. д. И все это не из-за черствости, а потому что мы начинаем вырастать из тех условий, когда определяющее значение для нас имели эмоции, потому что мы перестаем иденти­фицировать себя с эмпирическими явлениями и начинаем признавать абсолютно ценным не то, что удовлетворяет данного человека, а то, что, пускай и очень болезненно, помогает ему преодолевать самого себя. Это — мужест­венная, продуктивная форма гуманизма в противополож­ность к женственной, консервативной...

Что ж, сегодня маятник определенно качнулся в противоположную сторону, к "женственному гуманизму", так что мы таки больше идентифицируем себя именно с "эмпирическими явлениями", признаем ценным прежде всего то, что "удовлетворяет данного человека", и боже упаси заставить его хоть чуть страдать или не посчитаться с его чувствами! А прошло-то всего сто лет — что-то будет еще через столько.