Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Инь-Ян

Самая страшная антиутопия XX века

Между прочим, самая страшная антиутопия XX века — это не "Мы", не "1984" и даже не "451 по Фаренгейту". Это история об эксах, придуманная Сигизмундом Кржижановским примерно в 1926 году. Правда это не отдельная книга, а вставная новелла в повести "Клуб убийц букв", что и является причиной ее малоизвестности.


(обложка российского панк-нойз-проекта "Убийцы букв" — подходящая музыка для этой жуткой антиутопии)

Некий биолог-аноним вывел бактерию-виброфага, которая способна рассекать связь между нервной и мускульной системами человека, тем самым перехватывая управление телом на себя. В свою очередь, управление этими бактериями взял на себя инженер Тутус, изобретя иннерватор — машину, излучающую особые волны, настраивающие работу виброфагов на нужный лад. Отладив технологию, Тутус предложил правительствам нескольких стран кардинальное решение проблемы душевнобольных, с одной стороны, нехватки рабочих рук — с другой. Кое-где, испытывая недостаток финансов, заинтересовались: и вскоре обработанные виброфагами и подключенные к центральному иннерватору зашагали по земле первые эксы — "экстериоризаторы, этические механомашины", люди-зомби, управляемые не изнутри, волей и внутренними импульсами, а целиком извне, импульсами внешними (отсюда ex).

Эксперимент был признан чрезвычайно успешным: эксы хотя и были способны лишь на простые работы, зато делали их беспрекословно, не требуя ничего, кроме элементарной пищи. Однако со временем возмутилась общественность: под лозунгом "даже сумасшедшие имеют право на свое сумасшествие" начались митинги, протесты. Но власти уже почувствовали вкус к дешевой рабочей силе; в правительстве победила радикальная партия и оппозиционеры стали исчезать один за другим, позже появляясь как... эксы. Тут кстати в лабораториях было синтезировано вещество инит, дающее иммунитет к виброфагам. Это позволило Тутусу и прочим радикалам начать план по превращению всего человечества в послушные эксы. Был налажен массовый выпуск дешевых консервов на экспорт, которые были заражены виброфагами. Гигантские толпы эксов тем временем строили новые, все более и более мощные иннерваторы, чье излучение теперь охватывало весь земной шар. В итоге мировая политическая система пала и возникло единое мировое государство Эксиния, управляемое горсточкой иммунизированной элиты.

И все было бы хорошо, но в поведении эксов стали замечать странности. Они отклонялись от запрограммированных путей, портили инструменты, с которыми работали, погибали. Было принято решение отключить один из иннерваторов, самый старый, чтобы проверить его. Хотя пришлось пожертвовать несколькими миллионами подключенных к нему (они почти мгновенно погибли), никаких поломок не обнаружили. Тогда Тутус предположил, что что-то происходит с психикой эксов, их внутренним миром, который был полностью изолирован от мира внешнего и предоставлен самому себе. К нескольким эксам применили препарат инит: очистившись от виброфагов, они оказались полными безумцами: абсолютная изоляция закономерно свела их с ума. В правительстве осознали, что они "окружены миллионами умалишенных, эпилептиков, маньяков, идиотов и слабоумных. Машины держат их в повиновении, но стоит их освободить, и все погибнет". Между тем случаи неповиновения и самоубийств росли, дальнейшие исследования показали наличие в мозгу "самовыключившихся" эксов некоторого количества вещества, в котором признали... инит. Видимо, мозг человека, лишившись возможности управлять телом и порабощенный виброфагами, начал самостоятельно синтезировать противоядие. Остановить этот процесс никому было не под силу. Конец был близок. Тогда Тутус и его сообщники решили, "пока миллионы безумий не прорвались к мускулам, свести игру на ничью". Они разом отключили все иннерваторы. Человечество, заключенное в темнице тела и уже давно ставшее безумным, теперь погибло и физически. Остались лишь незначительные группки людей, сумевших сбежать в труднопроходимые леса и совсем там одичавших. "Малочисленным инитам пришлось частью вымереть, частью слиться с этой человеческой фауной лесов". Ибо города и селения Земли были заражены смрадом миллионов гниющих тел...
Инь-Ян

Последний самурай

В телесериале по книге "Гений места" Петра Вайля есть серия о Мисиме. Там Вайль ходит по Киото, вкусно кушает, сладко пьет и между делом рассказывает о творчестве и о самоубийстве Мисимы. Я поразился, насколько этот почтенный, упитанный, жизнелюбивый господинчик не понимает японский дух Мисимы и старых самураев! Мол, Мисима вовсе не хотел что-то доказать миру, тем более переделать его, остановить вестернизацию и т. д., он просто хотел умереть. Такое вот фрейдовское мортидо.

Но хотел бы умереть — умер бы по-человечески! Закинувшись героином, в люксе дорогого отеля — как многие приличные знаменитости. А резать себе живот — та еще затея. Говорят, очень болезненная. После этого ему, конечно, должны были быстро снести голову, но неопытный (а откуда опыт?) приятель несколько раз рубил-рубил, да недорубливал. Разве так умирают? Нет — так самоутверждаются. Так входят в пространство, что находится по ту сторону жизни и смерти, желания или доказательства. Так поднимаются в надличностное.

Вайль много распространялся про "Золотой храм" — самое популярное произведение Мисимы (и, кажется, всей японской литературы). Я все думал, проведет ли он параллель между гибелью прекрасного храма Кинкаку-дзи и смертью самого Мисимы. Не провел. Отвлекся на суси и саке из автомата. А ведь параллель очевидна. Мисима ушел, достигнув (по своим представлениям и меркам) предельной высоты, превратив себя в "золотой храм", которому для полного совершенства не достает только перехода на нематериальный уровень. Мисиме требовался аналогичный финал — не смерть сама по себе, а то, что она в его стране когда-то значила. Само время, эпоха, стремительно вестернизирующаяся Япония подсказали ему идею — стать последним настоящим самураем, замкнув многовековую цепь своих предков. Самурайство умерло вместе с Мисимой — и удача, что оно умерло именно так, а не в пансионе для одряхлевших. После Мисимы уже невозможен никакой самурай. Но никакой и не нужен.
Инь-Ян

Осмысляя скорую смерть

Брайан Грин в своей недавней книжке "До конца времен. Сознание, материя и поиски смысла в меняющейся Вселенной" вспоминает, как ему из аудитории задали неожиданный вопрос: "Какая новость подействовала бы на вас сильнее: что у вас остался год жизни или что через год Земля будет уничтожена?" Грин сразу не нашелся что ответить, но, поразмыслив позднее, он пришел к выводу, что однозначным ответом на этот вопрос будет выбор второго варианта.

Вот как он пишет: "Если мой собственный близкий конец повысил бы для меня интенсивность жизни, одарил значимыми моментами, которые в противном случае могли утонуть в рутине повседневности, то размышления о конце целого биологического вида вызывают противоположный эффект и порождают чувство тщеты. Захотел бы я снова встать утром и заняться физикой? Стал бы я дописывать начатую книгу? Отправил бы детей в школу? Все вокруг показалось бы бессмысленным".

Эта реакция понятна, но мне она кажется не до конца продуманной. Если пристальнее заглянуть в человека, легко найти противоположную позицию. Моя личная скорая кончина делает мою оставшуюся жизнь столь бессмысленной и невыносимой именно потому, что никому до этого нет дела: остальные-то живут дальше как ни в чем не бывало. Весь мир продолжает существовать как ни в чем не бывало, как будто меня и не было, как будто я и не жил вовсе, как будто я уже умер давно, надежно забыт и вообще был не нужен. Человечество продолжит существовать: познавать, развиваться, развлекаться — кажется, еще целую вечность лет. Вот что угнетает много более самого по себе ухода.

Напротив, знание совместного конца, даже доступное только мне одному, меняет принципиально мое отношение к этому. Умирать вместе вообще легче — это культурный факт, — вдобавок такое знание наделяет меня "элитным" статусом тайного пророка. Только я знаю о всеобщем конце — это позволяет мне тайно или явно сочувствовать всем остальным — вместо того чтобы самому быть объектом отвратительного сочувствия. Как носитель тайного знания, я возношусь выше прочих — они погибнут и не знают об этом, я, хоть и погибну, но знаю. Но даже если я скажу им об этом, ситуация все равно неизмеримо выигрышнее для меня: погибнут все — стало быть, моя смерть — не случайная нелепость, но часть мировой истории, элемент судьбы всего человечества, выход на сцену в подлинной трагедии, а не в пошлой комедии. А быть причастным к подобному исходу — разве не существо всех литературных и кинематографических апокалипсисов, концов света, гибелей богов? В этом и только этом я могу найти смысл моей смерти — которая иначе абсолютно бессмысленна в персональном, обособленном варианте. Поэтому это не эгоизм — это осмысленность.
Инь-Ян

Справедливое бессмертие

Когда наш Николай Федоров призывал воскрешать "отцов", он апеллировал к всеобщему родственному чувству и "долгу сынов". Современный французский философ Кантен Мейясу идет дальше: по его мнению, требовать новой жизни для умерших нужно потому, что это справедливо. "Умершие ужасной смертью" (а таковых на европейской даже памяти, понятно, предостаточно) имеют такое же право на достойное продолжение своей жизни, как и мы, ныне (относительно сыто) живущие. Да и нам это будет кстати: ведь "скорбь по умершим ужасной смертью образует опыт, до такой степени помеченный отчаянием, что это мешает жить". Для скорбящего (то есть мыслящего) человечества Мейясу предлагает достижение качественно новой, четвертой, степени (ступени) бытия: вслед за неживой материей, жизнью, мышлением постулируется Мир Справедливости, а значит, Мир Бессмертия.

При этом бессмертная жизнь не будет предуготованным абсолютом. Сохраняя неустранимую случайность бытия, она всего лишь исключает "закон биологического угасания" ради "гарантии всеобщего равенства". Но поскольку речь тут не идет о каком-либо варианте спиритического,чисто духовного существования и люди остаются биологическими существами, значит, им придется взять под контроль и свою собственную биологию, что подразумевает как минимум тотальное устранение политического измерения: а именно "войны, насилия и жертв". Гарантом этой трансформации, а скорее всего и ее субъектом, станет "все еще не существующий Бог" — Бог, который явится в Мир Справедливости и в которого, по-видимому, и превратится само человечество. Для тех же, кому подобная трансформация окажется не по нраву, кто не может мыслить себя вне контекста борьбы и насилия, Мейясу уготовил "здравый суицид" — мол, сами с собой справитесь, ведь Богочеловечество на насилие будет уже неспособно.

Таким образом, Мейясу провозглашает нерелигиозную божественность и этику имманентного бессмертия. В ответ же на возможные упреки в гипотетичности подобных концепций, он объявляет, что предметом его изысканий является не Бытие как таковое, но куда более интересное "Быть-может", которое, будучи потенциальным, в этом смысле и актуально, то есть уже сейчас способно "глубинным образом трансформировать внутреннюю жизнь тех, кто принимает всерьез его гипотезу". Поэтому он призывает всевозможных активистов преисполниться Справедливости и выступить как в защиту "неоплаканных умерших", так и против тех, кого "не притягивает идея о всеобщем равенстве". В общем, бей живых, чтоб мертвым полегчало.
Инь-Ян

О героизме

П. А. Сапронов. Феномен героизма. — СПб., Гуманитарная академия, 2005 г.



Прежде всего это очень глубокое исследование, посвящённое героизму и смежным темам: судьбе, сакральному, трагическому. Давно мне не приходилось встречать у современного отечественного автора такой умный анализ, такую изощрённую диалектику. Последний раз это было, кажется, с книгой «Антропология мифа» А. Лобка. Не перевелись, значит, ещё философы на Руси. Не все продались постмодерну с отягчающими. Так что смело могу рекомендовать «Феномен героизма» тем, кто хочет понять, не только кто таков герой и почему он таков, но и глубинные основания культуры вообще, обычно скрытые за пёстрой обёрткой бесконечных текстов и интерпретаций.

У этой книги нет недостатков — и тем не менее они есть. Но обусловлены они исключительно объёмом. Да, пятисот страниц автору решительно не хватило, чтобы охватить феномен героизма с достаточной полнотой. Будь это немец, он бы написал два, три тома. Но на русский это скорее всего бы не перевели. Так что автора ни в коем разе винить нельзя. Просто тема такая увлекательная, что хочется читать о ней больше и больше. Словно приподнимаешься над затхлым, дурманящим смогом обыденности и набираешь полные лёгкие холодного горного ветра, прочищающего мозги и дарящего понимание.

Collapse )
Инь-Ян

Сквозь черное стекло



Лопушанский снимает редко, но метко. Помню, как поразили меня в свое время "Письма мертвого человека". Его новое кино "Сквозь черное стекло", пожалуй, лучшее отечественное, что я смотрел за последнюю тройку лет. Казалось бы, он и она. Что может быть банальнее? История о любви? Ненависти? Ничего подобного. Столкновение двух миров, двух мировоззрений, настоящий онтологический разлом! С гностической непримиримостью Лопушанский разводит людей на два лагеря: материальных ценностей и нематериальных. Между ними тотальный разрыв и непонимание: видящие один мир полностью слепы для другого. Если же каким-то макабрическим образом и затащить человека из одного мира в другой, заставить его всмотреться в незнакомый ему ландшафт, увидеть бродящие там фигуры местных насельников, ужас перехватит ему дыхание и все свои силы он приложит, чтобы вернуться обратно, пожелав развидеть столь чуждое ему. И нет между теми мирами безопасного прохода. Разве что окно на седьмом этаже...
Инь-Ян

Русский Гамлет (из рубрики "Смерть замечательных людей")



Вечером 8 октября 1935 года тридцатидвухлетний поэт Борис Поплавский поднялся в свою комнатку на улице Барро в Париже. С ним был еще один русский эмигрант — весьма сомнительной репутации, представлявшийся «князем Багратионом» и торговавший жуткой смесью героина с кокаином. Утром обоих нашли мертвыми.

Существуют три версии их гибели. Согласно одной, это был несчастный случай, «анархический эксперимент», по словам Нины Берберовой, уж «слишком тускла, нища, однообразна была жизнь» вокруг. Другие считают, что поэт был отравлен и указывают на письмо «Багратиона» невесте, где тот сообщает, что решил покончить с собой, но боится сделать это в одиночестве и ищет ничего не подозревающего «попутчика». Наконец, третьи не сомневаются, что Поплавский совершил сознательный суицид — а что еще ожидать от поэта, чье творчество просто пропитано упоением смертью, вечным сном, бессилием и прочим мрачным декадентством? Мы не станем отдавать предпочтение ни одной из версий и помирим их тем, что Поплавский, как и Гамлет, был, видимо, мимолетным странником на этой земле. Он заклинал судьбу, и она ему ответила.

Collapse )
Инь-Ян

О бессмертии

Когда говорят об аргументах против бессмертия, чаще всего упоминают скуку. Мол, вскоре все книжки будут прочитаны, все дела переделаны, все цели достигнуты, настанет зеленая тоска и все равно придётся удавиться. Чудаки! Как будто бессмертие это некий бонус-уровень для тех, кто хотел бы что-то прочесть, сделать, достичь, да не успел за время короткой жизни. И вот бац — допжизнь, успевай, не тормози.

А ведь все обстоит ровно наоборот. Только бессмертие и позволит поставить такие цели, совершить такие дела, которые не только невозможны короткоживущим, но даже и непредставимы для них. Бессмертие, будучи не жизнью, но уже сверхжизнью, потребует и соответствующих сверхцелей и сверхдел. И уж скучать в этом случае точно не придется, скорее напротив, именно у бессмертных жажда свершений и познания возрастет многократно, так как будет полностью снят обессмысливающий всё тормоз, коим является неизбежная и близкая смерть.
Инь-Ян

Выбор Сенеки

В нашем обществе не очень хорошее отношение к самоубийству. В этом видится что-то неприличное, чуть ли не противозаконное. Может быть, о самоубийцах судят исключительно про прыщавым юношам и девушкам, чьи гормоны не утолены здоровой любовью, или виновато в том христианское наследие...

Я же вижу иную, более подспудную, но и более серьезную причину. Это забвение человеческого духа, аксиологическое подчинение его жизни как таковой. В современных ценностных координатах жизнь вообще важнее; сохранение жизни важнее духовного самоутверждения, во имя которого эта жизнь может быть принесена в жертву. Однако жизнь — это то, что роднит нас с бестолковой земной биомассой, обреченной на вечную сансару бытия. Дух же — то, что возвышает нас над этим, равно способных принимать или отвергать на нами установленный круговорот. Смерть делает нас животными — беспомощными, умирающими, разлагающимися. Самоубийство делает нас людьми — свободно выбирающими свою судьбу. "Пока смерть подвластна нам, мы никому не подвластны" — эта фраза из девяностопервого письма Сенеки к Луцилию выражает больше, чем просто стоическое неприятие смерти. Это формула истинного бессмертия. Пока человек не стал бессмертным в теле, самоубийство — его бессмертие в духе.
Инь-Ян

Видно, в понедельник нас мама родила...

В наследие от христианства нам достались две большие идеи: апокалипсис (конец света, но точнее reload) и апокатастазис (воскресение всех мертвых). Логически они связаны, но могут мыслиться и поодиночке. Например, Федоров представлял апокатастазис без апокалипсиса. Сегодня в массовом сознании наоборот — торжествует один апокалипсис. И вполне понятно почему. Если для древних и то и другое было в равной степени деянием бога, то нам известны и естественные причины конца света: космические (астероид, взрыв близкой сверхновой), антропогенные (ядерная война, экологический коллапс). Конец света на поверхности, если угодно, на повестке дня; воскресение же по-прежнему дело далеких эпох и трансцендентных сил. Правильно ли, однако, забывать о нем даже в смутных грезах, даже в утопических прожектах?

Популярный в массовой культуре образ зомби есть предельное выражение антивоскресения: там мертвые становятся живыми, здесь живые становятся мертвыми. Такое омертвение человечества можно связать, с одной стороны, с культом техники (мертвой и потому мертвящей), с другой — с забвением самой идеи апокатастазиса. Словно в нашем духовном календаре исчезло воскресенье и длится вечный понедельник. Кстати, это противопоставление существует и в европейских языках: Sunday, Sonntag — солнечный день, Monday, Montag — лунный день, попросту ночь. Тотальная ночь — характерная черта нашей эпохи апокалипсиса без апокатастазиса, конца без нового начала.
  • Current Music
    Remete - Odabenn / 2015 - Metanoia