Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Инь-Ян

Wake up, Neo!

Продолжаем размышлять на тему, почему "Матрица" оказывает такое колоссальное воздействие на зрителя. В этот раз остановимся на кадре, где Нео просыпается в капсуле и в потрясении оглядывает бесконечные ряды чужих капсул.



Это ведь гениальная метафора пробуждения человеческого сознания! Человек вдруг (или постепенно) осознает себя в мире, который не выбирал, который построен не так, как бы он желал, мире недружелюбном, безучастном, бессмысленном, непонятном. Вокруг вроде бы есть другие, как ты, но до них не дотянуться, не докричаться, они спят и видят свои сны, они рядом и бесконечно далеко, как будто их и нет. Ты, следовательно, тотально одинок. И так будет до самого конца, ибо твоих сил едва ли хватает вытянуть из горла усыпляющий шланг.

И как же хочется, чтобы поскорее появилась команда "Навуходоносора"! Чтобы Морфеус раскрыл глаза на мир, Тринити стала ближе к тебе, чем твоя кожа, Тэнк научил кунг-фу, чтобы тебе указали путь и цель жизни, чтоб все вдруг обрело смысл и непреходящую важность. Это, конечно, логика религии, а "Матрица", несомненно, религиозное кино, религиозный миф. Но проблема шире религии, поскольку человеку свойственно хвататься за любую соломинку смысла. Хвататься, чтобы снова оказаться в Матрице. Нео потребовалось три серии, чтобы это осознать. Следовательно, единственный реальный момент жизни, который мы проживаем — это то самое одинокое пробуждение, потрясенное оглядывание кругом и сдавленный крик ужаса, сопровождающий всхлип выблевываемых иллюзий. Не забывайте этот момент, длите его, втайне наслаждайтесь им — другого не дано.

Инь-Ян

Китайцы о европейской культуре

Путешествуя по старому Китаю в 1907 году, будущий знаменитый академик Василий Михайлович Алексеев сделал массу метких и любопытных наблюдений. В частности о том, как китайцы воспринимают европейскую культуру.

Китайцев поражает, как это Европа может жить Евангелием: "...ведь там обычные вещи, написанные без всякой учености, простым разговорным языком. Я читал — неинтересно, приторно, обыкновенно". Еще они считают, что искусство Европы не более чем фотография, что наши знаменитые певцы (Карузо, Шаляпин) — это тигры, рычащие в зверинце (так как поют они, по мнению китайцев, нетренированным голосом); что, например, "Евгений Онегин" — никакая не поэзия, потому что там воспевается какой-то больной дядя, подушки, лекарство...

Любопытно, что Алексеев здесь встает на сторону китайца! Он комментирует:

Библия читаема только потому, что вошла в мир путем пропаганды и проповеди. Секрет не в форме (утерянной) и не в содержании (скучном и для нас "детском"), а в заданном тоне. Суждение о Библии было направляемо общественном тоном. Никто не рискнул бы сказать: дрянь, макулатура, тощища!
Инь-Ян

Вера и интеллект

Нигде так не глубока пропасть между Западом и Востоком, как в отношении к вере. Западные люди (как верующие, так и нет) в своем большинстве почему-то считают, что вера — это некая альтернатива научному знанию, что вера борется с наукой за признание существования своего предмета, например, Бога, или Его творения, или Его откровения. Отсюда совершенно необходимое умаление веры там, где торжествует наука. Нелепо верить, если можно знать. В свою очередь, западная вера защищается совсем уж диким тертуллиановским обскурантизмом qua absurdum. Таким образом, западному человеку предлагается сделать однозначный выбор между патологически самоуверенным знанием и невротической, "дадаистской" верой — выбор, сам по себе столь же патологический и невротический, а потому в корне неверный.

На Востоке подобный подход к вере — удел разве что совсем уж дремучих людей. Куда более распространено понимание, что любая вера — не более чем инструмент. Индусу и в голову не придет ставить вопрос о достоверности его богов, поскольку в своем пределе они для него — лишь символы, указующие на неназываемую реальность. И если индус поклоняется каким-то конкретным формам, использует специфическую религиозную обрядность и придерживается традиционных словесных описаний — то только потому, что знает на собственном опыте, что именно это максимально способствует концентрации его душевно-духовных сил, направленных на самопознание и совершенствование (то есть выполняет не интеллектуальную, а йогическую функцию). Собственно, о подобных свойствах веры хорошо известно и на Западе среди людей деятельных и рискованных, для которых некоторые принципы служат аналогом чуть ли не религиозных догматов. Известно, с какой неколебимой уверенностью Наполеон и Бисмарк верили в Провидение — без таких тылов им вряд ли бы удались их великие свершения. К счастью для Наполеона и Бисмарка, они не были людьми, склонными к теоретизированию, — иначе размышление об истоках их "веры" начисто лишило бы их всякой уверенности. Получается, что западному человеку нужно или слепо верить — и тогда воротить горы, либо же скептически отрицать любую ценность веры — и отказывать себе в действенном инструменте психической концентрации. Для западного человека по-прежнему немыслим путь, которым прошел Рамакришна еще в девятнадцатом веке (и не он этот путь придумал): сознательно примерить на себя одежды разных вер, побывать в разное время то христианином, то мусульманином, то шиваитом, а то и вовсе опереться на материалистический атеизм — и не для того, чтобы остаться при одной истине, а для того, чтобы собрать позитивный духовный опыт со всех полей, перепробовать различные формы концентрации и познания, дабы продвинуться дальше, чем дает любая отдельная традиция. Удалось ли ему это? Конечно. Убедил ли он этим западного человека? Увы, нет. Западный человек и в веке двадцать первом предпочитает защищать или оспаривать дарвинизм, бытие Бога или чудотворность икон. То есть пребывать в плену сугубого интеллекта, забавляющегося бесконечным и бесполезным пинг-понгом. Насколько же, в свете всего сказанного, вера мудрее и полезнее интеллекта! Ей бы — быть ведущей, а ему — ведомым: в разумном обществе, в разумной душе.
Инь-Ян

Нама-рупа

У индийцев есть такое понятие "нама-рупа". Приблизительно означает "имя и форма". То есть словесное обозначение (термин) и физический (или ментальный) образ. Этим в принципе исчерпывается реальность. По крайней мере, для западного человека. Нетрудно заменить, что вся европейская наука — это торжество нама-рупы: исследование образов и наделение их именами. Но даже в своих темных религиозных глубинах западный человек целиком во власти нама-рупы. Бесконечная история догматических споров и искоренения ересей в основном замешана на том, как нужно правильно толковать образ Бога и как его именовать. Российские реалии дают тут самые печальные примеры. Идти на костер ради одной буквы в имени: Иисус или Исус! А высшая православная мистика — имяславие! Поистине, привязанность западного человека к имени и форме неистребима.

Индус здесь только пожмет плечами. Для него настоящая реальность начинается за пределами любых имен и форм, а известные, поименованные, во-ображенные боги и прочие сущности в бесформенном и безымянном Брахмане — "как коровы в коровнике". Какие вследствие этого могут быть споры и ереси? Та или иная религия, тот или иной культ, тот или иной путь: знания, преданности, действия — не хуже и не лучше, а главное: не истинней другого, все они ведут к одной вершине и все нужны — раз различны люди, им следующие. Китаец-даос бы еще добавил: каждый выбирает лестницу сообразно своим предпочтениям в цвете, форме и размерах. Но, поднявшись наверх, — отбрасывает любую, ибо она свою функцию выполнила, а более ни для чего не нужна. И только западный человек сгибается под тяжестью всех своих накопленных лестниц, куда бы ни устремлялся. Любовно разглаживает он на них именные ярлычки, классифицирует и заносит в талмуды их виды и формы, моделирует восхождение многоумными теоретическими выкладками — и так и остается на начальной, нулевой ступеньке, то есть попросту — на земле.
Инь-Ян

Шаманы, мистики, просветленные: забытые истоки западного человечества

Отрецензировал для Горького книгу Д. Ермакова "Боо и бон. Древние шаманские традиции Сибири и Тибета в их отношении к учениям центральноазиатского будды"

Книга не совсем научная, но интересные идеи и факты есть. Вообще, чем глубже погружаешься в Восток, тем он интереснее и глубже Запада.



Представляется, что много тысячелетий назад в обширных евразийских степях племена, которые впоследствии положили начало индоевропейским, монгольским и тюркским народам, переживали серьезную мировоззренческую революцию. Тогда как одни продолжали чтить безличный верховный принцип, на котором держится мир, другие испытывали необходимость его персонифицировать, превратив в бога-личность, чтобы иметь возможность вступить с ним в диалог. С тех далеких пор человечество в своем поиске предельных духовных оснований движется двумя путями: стремится к познанию и осуществлению или истинной Личности (истинного Человека), или истинной Реальности (истинного Бытия). Первый путь более характерен для Запада (точнее, для семитских и индоевропейских народов), второй имеет преимущество на Востоке (охватывая регионы распространения буддизма, даосизма, бона и шаманизма, о которых и идет речь в книге Ермакова). Запад, увлеченный совершенствованием личности, настолько доверяет окружающему миру, что считает возможным преобразовывать его, как заблагорассудится; напротив, Восток проблематизирует феноменальную реальность, а с ней и феноменального человека, усматривая в них лишь неподлинные (а потому не вызывающие интереса) формы некоего невыразимого бытия. Последним делом будет сталкивание двух фундаментальных траекторий лбами с целью выяснить, кто прав или нет. Ведь сегодня, как никогда раньше, у нас есть возможность если не синтеза, то по крайней мере вдумчивого осмысления обоих путей. Воспользуемся же этим, пока не заросли оба.
Инь-Ян

Как два миллиона лет ритуального бормотания сделали нас людьми

На Горьком — моя большая рецензия на книгу Роберта Беллы "Религия в человеческой эволюции: от палеолита до осевого времени"



Белла — сторонник так называемой большой истории (Big History), не разделяющей собственно историю и эволюцию, поэтому начинает рассказ о происхождении религии с... Большого взрыва. Но, конечно, по-настоящему мы подступаем к главной теме тогда, когда у животных (рыб, рептилий и особенно млекопитающих) появляется родительская забота — способность, «которая имеет основополагающее значение для развития эмпатии и этики... а также религии». Родительская забота создает «область снятого напряжения» — крайне важный для Беллы термин, означающий, что давление естественного отбора на детенышей ослаблено. Освобожденные от трудностей борьбы за выживание, они «изобретают» игру — удивительный вид деятельности, характеризующийся расслабленностью, непринужденностью, эгалитарностью и обладающий высоким эвристическим потенциалом. Игра для Беллы — как и для знаменитого автора «Homo ludens» — краеугольный камень всех дальнейших построений. Не будучи повседневной активностью, игра создает «параллельный мир», альтернативный способ жизни, подобный сну, но, в отличие от него, значительно более социальный и творческий. Игра — настоящее начало.
Инь-Ян

Невыносимое очарование кельтов

На "Горьком" моя рецензия на книгу Джона О`Донохью «Anam ċara».



На существование единой традиции, не прерывавшейся даже с приходом новых богов, намекают такие легендарные персонажи, как валлийский Талиесин и ирландский Туан Мак Кайрилл. Обоим приписывали умение перевоплощаться в различных существ (лосося, оленя, ястреба и т. д.) и проживать бесчисленные жизни, будучи не просто свидетелями мифической истории, но и хранителями ее нетленной мудрости. Подводное сияние этой кельтской Атлантиды и объясняет то невыносимое очарование, которое испытывает на себе всякий, прикоснувшийся к «наследию кельтов». Оно побуждало ирландских монахов переписывать вроде как «бесовские книги», им вдохновлялись представители британского романтизма и кельтского возрождения, а Европа обязана ему как минимум циклом историй о короле Артуре и всем жанром фэнтези. Если попытаться проинспектировать секрет этого очарования, то будет здесь и высокое предназначение искусства («искусство лучше, нежели владение землей», говорили кельты), и поэтическое отношение к природе, и умение видеть разлитое кругом нездешнее волшебство, и страстное томление по вечной молодости, свободе и красоте.
Инь-Ян

Бодхисаттва

В недавно вышедшем "Непобедимом солнце" Пелевин совершенно несправедливо прошелся по махаянскому буддизму. Там есть такой пассаж:

Смысл в том, что «бодхисаттва» отказывается от окончательного просветления и берет торжественный обет перерождаться в мире страдания до тех пор, пока не спасется все живое. Когда это объяснили Рамане Махарши, он ответил – «это примерно как сказать – я беру обет не просыпаться, пока не проснутся все те, кого я вижу во сне».

На самом деле бодхисаттва отказывается не от просветления, а от окончательного ухода из этого мира в нирвану. Будучи просветленным и зная на уровне абсолютной истины, что никаких непробужденных попросту нет, на уровне относительной истины он деятельно спасает всех страдающих и спящих. Думаю, и Рамана Махарши это прекрасно знал.
Инь-Ян

Как не существует Бог?

Какой европейский философ не имеет своего мнения о Боге? Это "атеист полагает, что Бог это дело священника, философ же убежден, что это дело, слишком серьезное для священника". Автор этой цитаты, современный французский мыслитель Кантен Мейясу (почему-то по-русски его кличут Квентином), в своей еще неопубликованной работе "Божественное несуществование" полагает, что к Богу можно относиться четверояко. Можно не верить в Бога, потому что Он не существует. Это традиционная позиция атеизма, которая ведет к "печали, равнодушию, цинизму", потому отвергается. Можно верить, потому что Он существует. Это опять-таки традиционное убеждение теизма, из которого следует, кроме всего прочего, оправдание наличного зла. Можно занять более редкую и экстравагантную позу и не верить, потому что Он существует. Это романтический и сатанинский бунт, бесплодный, поскольку он возлагает ответственность за несовершенство мира на Другого. Мейясу предлагает испробовать четвертое, самое контринтуитивное отношение: верить, потому что Он не существует. Еще не существует, пока, в далеком будущем, Им, возможно, не станем мы сами.

На самом деле в поисках обоснования этой не такой уж редкой позиции можно было бы провести прямую линию от ветхозаветного "будете как боги" до таких знаковых фигур Модерна, как Ницше, ранний Платонов и Тейяр де Шарден, но оставлю это на потом. Сейчас же хочу обратить внимание на совсем другое. Насколько даже наисовременнейший европейский философ, представитель уже 21 века, все еще детерминирован древнейшими западными привычками мышления, среди коих главным идет закон исключенного третьего "или А — или не-А"! У Мейясу, или верим, или не верим. Или существует, или не существует. Не удивительно, что развиваемая в чересчур жестких границах формальной логики даже виртуозная диалектика обречена на казематное существование, узость которого вот уже две тысячи лет режет крылья всем европейским икарам. И насколько по сравнению с этим легко дышится в пределах индийской логики! В ответ на примитивную дихотомию француза индус бы сказал, что Бог и существует, и не существует, а еще точнее (и апофатически тоньше) — Он и не существует, и не не существует! Конечно, работа с такой позицией далее требует подготовки, уже не совместимой со школьной логикой, и интенций, выходящих далеко за рамки интеллектуального теоретизирования. В полном соответствии со своим исходным тезисом индус бы сказал, что его позиция по отношению к Богу и интеллектуальна, и не интеллектуальна, а точнее — не интеллектуальна и не неинтеллектуальна одновременно. Поймет ли западный интеллектуал, о чем здесь речь, до сих пор остается вопросом далеко ушедшего Востока к мнимо превосходящему Западу и его потому столь ограниченному Богу.
Инь-Ян

Нет существа несчастнее

Огромный, 800-страничный том знаменитого флорентийского гуманиста Марсилио Фичино "Платоновская теология о бессмертии души в XVIII книгах" в первой же главе провозглашает: "Если бы душа не была бессмертной, не было бы существа несчастнее человека". Далее он, разумеется, доказывает, что это не так, но мы-то с вами знаем...